Сурхай-хан Казикумыкский четыре раза присягал на верность России. И четыре раза нарушал присягу. В декабре 1819 года он нарушил её в пятый раз, приведя шесть тысяч воинов к посту Чирах, чтобы разбить две роты Троицкого полка.
Присяга присягой, а русских укреплений у своих границ хан терпеть не желал.
Сурхай-хан II, которого лакцы уважительно звали «Кун-Буттай», что значит «Большой дедушка», воевал против России двадцать четыре года.
С ханом долго не удавалось сладить. Его владения были надежно укрыты в труднодоступных горах, куда нога русского солдата еще не ступала. Ермолов позже укажет в прокламации, что Сурхай-хан годами «возмущал народы Дагестанские», скрывая свои истинные намерения за ложью.
В 1818 году Сурхай объединил горцев против Ермолова, собрав под свои знамена аварцев, мехтулинцев, табасаранцев и жителей Акуша. Назревала крупная война. Ермолов ответил строительством крепостей Грозной и Внезапной, а границы ханств перекрыл наблюдательными постами.
Укрепление Чирах располагалось на стыке Кюры и Кази-Кумыха. Гарнизон был велик для малого форта, поэтому штабс-капитан Овечкин, командовавший двумя ротами Троицкого полка, принял рискованное решение: часть людей разместили прямо в ауле, в обычных постройках. Это добавляло удобства, но снижало безопасность.
К декабрю 1819-го войско Сурхая разрослось до шести тысяч. Хан счел, что время пришло.
Ночь на 19 декабря выдалась тихой. Солдаты в казарме спали, до укрепления рукой подать, часовые на местах. Чего бояться?
Противник спустился с гор бесшумно. Они знали расположение часовых и казарм, знали, что делать.
К рассвету гарнизон понес тяжелые потери. Внезапная атака унесла жизни восьмидесяти человек.
Прапорщик Щербина проснулся от крика. Схватил саблю, выскочил во двор. Вокруг метались тени, блестели клинки, кто-то из солдат уже отбивался штыками.
- За мной! - крикнул Щербина. - К мечети!
Пятьдесят человек пробились к нему, больше не осталось. С боем они прорвались через аул, забаррикадировались в мечети. Это было единственное каменное здание, которое можно было оборонять.
А штабс-капитан Овечкин в это время с остальным гарнизоном отбивал штурм укрепления. Помочь Щербине он не мог, у него самого дела обстояли неважно.
Целый день пятьдесят солдат держали мечеть. Воды не было, еды тоже. Патронов было мало, приходилось драться врукопашную. Противник лез в окна, ломился в двери. Их отбрасывали штыками, но они возвращались снова.
К вечеру нападавшие ворвались внутрь. Щербина отступил с остатками людей в минарет. Башня была узкая, лестница крутая, здесь можно было держаться.
- Сдавайтесь! - кричали снизу. - Воды дадим, накормим!
Щербина не отвечал, он понимал, что пленных не будет.
Два дня и две ночи продолжался штурм минарета. Русские стреляли, когда были патроны. Когда патроны кончились, отбивались камнями. Пить хотелось так, что темнело в глазах.
Сурхай-хан злился, пятьдесят человек в башне задерживали шесть тысяч. Это было унизительно.
На третий день хан приказал вести подкоп. Всю ночь шли работы, а к утру под минарет заложили пороховую мину.
Мощный взрыв обрушил башню. Прапорщик Щербина и его солдаты погибли под завалами, но ни один не сдался.
А укрепление держалось. Штабс-капитан Овечкин, израненный, продолжал командовать. Из гарнизона в живых осталось семьдесят человек, из них только восемь не были ранены. Вода кончалась, патроны тоже.
На исходе третьих суток на дороге показались солдаты. Всего сто пятьдесят человек. Это был отряд генерал-майора барона Вреде.
Сто пятьдесят против шести тысяч. Казалось бы, что они могли сделать?
Но Сурхай-хан к тому времени уже получил известие: Ермолов разбил его союзников при Левашах. Акушинцы покорились, союз распался.
Увидев русские штыки, хан снял осаду и ушёл в горы. Воевать в одиночку против Ермолова он не решился.
Через полгода за Сурхаем пришли. Князь Валериан Мадатов привёл в Кази-Кумых отряд из трёх с половиной батальонов при четырнадцати орудиях и тысяче двухстах всадниках местной конницы.
Хан укрепился у селения Хозрек. Собрал восемь тысяч воинов, поставил на валах старые персидские пушки, оставшиеся ещё со времён Надир-шаха. Готовился стоять насмерть.
12 июня 1820 года Мадатов атаковал.
Бой был коротким и жестоким. Артиллерия князя била по окопам, конница заходила в тыл. Горцы сопротивлялись отчаянно, но к полудню всё было кончено. Тысяча погибших, шестьсот пленных. Сам Мадатов и подполковник Сагинов первыми ворвались на стены Хозрека.
Судьба Сурхай-хана сложилась иначе. Как писал Ермолов в своих «Записках», хан покинул поле боя с первыми же выстрелами, бросив свое войско без командования.
Правитель мчался в Кумух, но родной город захлопнул перед ним двери. Жители отказались пускать своего лидера: двадцать четыре года непрерывных войн истощили их терпение.
Совсем другой прием ждал князя Мадатова. Исторические хроники свидетельствуют: жители вышли к победителю со знаменами и поднесли ему на серебряном блюде ключи от крепости, уложенные поверх вареного риса. Ермолов торжественно отметил, что русские войска впервые вступили на эти земли.
Бывший хан нашел убежище в Персии у шаха Фетх-Али, но поддержки там не сыскал. Спустя годы он вернулся в Дагестан, в аул Согратль, где и скончался в 1827 году, так и не вернув власть. Управление округом перешло к его племяннику Аслан-хану, сохранившему верность России.
Штабс-капитан Овечкин оправился от ран. Он дослужился до командира Тифлисского гренадерского полка. Прожил долгую жизнь.
О прапорщике Щербине и его пятидесяти солдатах в учебниках пишут редко. Но в истории Троицкого полка, который позже стал Лифляндским, оборона Чираха записана как одно из славных дел.
Троицкий полк, к слову, просуществовал до 1918 года. Пережил и хана, и его внуков.