Запись первая. День уныния.
Если бы мне лет десять назад сказали, что ключом к творческому прорыву станет состояние, близкое к тому, когда пятый час подряд смотришь, как желтеет обои на стене напротив, я бы, наверное, раздраженно хмыкнула. Я, человек, всегда считавший, что вдохновение приходит в вихре событий, на гребне эмоций, в поездах, убегающих в закат. Ан нет. Оно, как выяснилось, прячется на дне чашки с остывшим чаем, в промежутке между уведомлениями в телефоне, в бесконечно длящемся «сейчас», когда ничего не происходит.
А ничего не происходило капитально. Был серый вторник. Дождь, который не то чтобы лил, а словно висел в воздухе промозглой пылью. Автобус опаздывал на сорок минут. Я стояла под раскидистым кленом, с которого капало с одинаковым, издевательским интервалом: кап-кап-кап — прямо в разрыв между капюшоном и шеей. Внутри — вата. Не грусть, не печаль, даже не классическая хандра. Тоска? Слишком поэтично. Это было полное, выверенное до состояния идеального вакуума, безразличие. Мир превратился в картинку с низким разрешением. Я перебирала в голове все, что должна была сделать: отчет, звонок маме, поход в магазин за чем-то на ужин. Реакция — ноль. Даже отторжения. Просто список пикселей.
И тут в эту мысленную тину упал камешек. Я вспомнила статью с претенциозным названием «Взлом алгоритма скуки», которую листала вчера, тоже от скуки. Автор, какой-то философ-цифроволог, утверждал, что скука — не дыра в бытии, а наоборот, его насыщенная, плотная часть. Это, мол, такой «загрузочный экран» психики, когда старые программы зависли, а новые еще не запустились. И в этот момент, если не тыкать беспорядочно кнопки (соцсети, сериалы, пустую болтовню), можно зайти в «биос сознания» и прошить себя.
«Ну что ж, — подумала я с плохо скрываемой иронией. — Раз автобус все равно не едет, попробую „взломать алгоритм“. Что терять? Кроме остатков здравого смысла».
Шаг первый, согласно методике: «Осознать и погрузиться». Не бороться, а усугубить. Я перестала нервно поглядывать на дорогу и позволила себе действительно заскучать. Сконцентрировалась на звуке капель. Кап. Пауза. Кап. Более длинная пауза. Кап. Я стала ждать следующую каплю, как главного события вечера. И случилось странное: время, которое до этого ползло, как раненый слизень, вдруг изменило консистенцию. Оно не ускорилось и не замедлилось. Оно стало… глубоким. Каждая пауза между каплями растянулась в целый микромир ожидания. Я, как идиот, стояла и ловила момент до падения. И в одну из таких пауз мой взгляд упал на лужу у ног.
Запись вторая. Вселенная в луже.
Это была не просто лужа. Это был хаос. В ней отражались клочья серого неба, желтый лист, упавший точно в центр, как неопознанный объект, и расплывчатые огни далекого «Макдоналдса». Дождь выбивал по поверхности бесчисленные концентрические круги, которые сталкивались, пересекались, гасили друг друга. Одно кольцо от капли, упавшей с клена, было идеально круглым и долгим. И я подумала: «Это же целая история. Кольцо от этой капли — это путешествие. От эпицентра — к берегам лужи-вселенной. Вот оно встречается с кольцом от той, старой капли — конфликт цивилизаций! А вот маленькие пузырьки на дне — затонувшие города».
Мысль была настолько нелепой, что меня пробрала смешная дрожь. Безразличие дало трещину. Я достала из сумки блокнот (который таскала с собой года два, надеясь записывать в него гениальные мысли, и все страницы были чистыми) и быстро набросала: «Кап-Альфа. Отправляется в путь. Ее миссия — донести вибрацию до края мира. На пути — Кап-Бета, агрессор с северо-запада. Их волны сливаются воедино, создавая временный мост…»
Я писала, не отрываясь, с искренним увлечением. Это был не рассказ, а какое-то космическое приключение капли воды. Я придумала ей характер: упрямый, целеустремленный. Ее волна была самой стойкой. Автобус пришел, когда я выводила: «И тогда Кап-Альфа, уже почти невидимая, достигла границы — тротуарного поребрика. Это был край ее вселенной. Одна последняя вибрация, легкий всплеск — и она стала частью океана, имя которому — Большая Лужа». Я села на автобус, и мир вокруг больше не был плоским. Каждая лужа за окном казалась теперь галактикой. Мне хотелось рассматривать трещины в асфальте, как каньоны, а сосульки под крышами — как хрустальные дворцы. Безразличие испарилось. Его место занял тихий, ироничный восторг первооткрывателя.
Запись пятая. Дом, милый хаос.
Дома меня ждал обычный вечерний упадок. Опять эти стены, этот беспорядок на столе. Опять чувство, что жизнь проходит где-то там. Но теперь у меня был секретный инструмент. Я решила применить «взлом» к бытовой скуке. Вместо того чтобы с отвращением разбирать завалы на кухонном столе, я села и стала его… изучать. Как археолог.
Чек из магазина (бумажный, редкий артефакт!) превратился в поэму о потребительстве: «Две банки тунца, один огурец, пачка гречки… О, смотрите — шоколадка „Вдохновение“! Ирония судьбы, купленная в минуту полного его отсутствия». Билет на автобус — карта неизведанных маршрутов. Засохший стебель петрушки в стакане — скелет инопланетного существа, оставленного забывчивым пришельцем. Я сделала несколько фотографий этого «хаоса» с драматичным освещением от настольной лампы. Вышло жутковато и красиво. Потом, пока варилась гречка, я стала сочинять диалоги для предметов. Соль-диалог с перцем. Нож - разделочной доске о быстротечности бытия и вечной разделяющей функции.
Это было смешно. Дико смешно. Я хохотала одна на кухне, представляя, как чайник ворчит на вечно холодную кружку. И через этот смех ко мне пришла идея. А что, если завести инстаграм-аккаунт не о красивой жизни, а о… скучной? О превращении тоскливых мелочей в истории? Назвать его, скажем, «Алгоритм Скуки». Ироничный гид по внутренним мирам обыденности.
Запись десятая. Провал и прорыв.
Первые посты были встречены друзьями с вежливым недоумением. Фото моего носка, потерявшего пару, с подписью «Одиночество волокна хлопка в мире синтетики» собрало три лайка (два из них — от мамы и тети). Но меня это не остановило. Потому что процесс «взлома» стал для меня ценнее результата. Я ловила скучные моменты, как бабочек: очередь в поликлинике, ожидание лифта, минутная растерянность перед открытым холодильником.
В поликлинике, слушая плач детей и вздохи старушек, я стала придумывать им тайные биографии. Суровый мужчина с перевязанной рукой — не сантехник, как все думали, а бывший пианист, получивший травму в схватке с бандитами, похитившими ноты Моцарта. А тихая девочка с книжкой — на самом деле агент, отслеживающая распространение вируса скуки через смартфоны. Я записывала это все в блокнот, и время летело.
Очередь в продуктовом магазине в «час пик» стала моим тренировочным полигоном. Я начала замечать ритм: скрип тележек — это ударные, гул голосов — бас, звук сканера штрих-кода — высокий синтезатор. Я мысленно оркестровала этот хаос, представляя дирижера в жилетке мерчандайзера. И вот в один такой день, когда я мысленно сводила партию вздоха молодой мамы с тремя детьми и фанфар от открывающихся холодильных витрин, ко мне подошла пожилая женщина. Она смотрела не на меня, а куда-то поверх, и тихо сказала: «У вас такое интересное лицо. Вы, наверное, писатель? Вы сейчас прямо здесь, но и где-то далеко. В хорошей дали».
Это был самый неожиданный комплимент в моей жизни. Я не писатель. Я офис-менеджер. Но в тот момент я поняла, что «взлом» сработал. Я научилась путешествовать, не сходя с места. Порталами стали для меня скучные, промежуточные состояния жизни.
Запись пятнадцатая. Вирус творчества.
Мой аккаунт «Алгоритм Скуки» потихоньку обрастал подписчиками. Людям нравилась эта игра. Они присылали свои «скучные» находки: тень от офисного кактуса, похожую на дракона; узор из кофейной гущи, напоминающий старую карту; философский диалог между левой и правой тапочкой. Мы вместе смеялись и придумывали. Я начала делать короткие анимации из скрепок и клякс, иллюстрируя законы «Вселенной Скуки». Первый закон: «В любой, самой застывшей реальности, есть хотя бы один движущийся объект (пылинка в луче света, тикающие часы). Сконцентрируйся на нем — и время потечет снова».
Забавнее всего было то, что это начало влиять на мою реальную работу. Рутинные отчеты я стала видеть как детективные истории, где нужно вывести на чистую воду «преступника» — ошибку в формуле. Совещания превратились в этнографические наблюдения за племенем «офисные сапиенс»: анализ жестов, ритуалов (обязательное «Как выходные?»), иерархии по кружкам и стульям. Начальник, произносящий бесконечные мотивационные речи, стал для меня героем эпической саги, борющимся с демоном Апатии. И я стала работать эффективнее, потому что включила в процесс игру.
Запись двадцатая. Суть взлома.
Так что же такое эта техника «взлома алгоритма скуки», которую я для себя вывела? Это не магия. Это ироничный, почти хулиганский способ перезагрузки восприятия.
- Не убегать, а нырнуть. Когда накрывает волна «мне все равно», не хвататься за телефон. Остаться в этой тине. Посмотреть ей в лицо. Сказать: «Ну что, скука, покажем, на что ты способна?»
- Выбрать «пиксель». Найти в застывшей картинке одну деталь. Каплю. Трещину. Повторяющийся звук. Рассмотреть ее так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Как будто это единственная интересная вещь во всей Вселенной. Потому что в момент скуки так оно и есть.
- Назначить историю. Задать глупые, детские вопросы. Откуда эта капля? Куда она упадет? О чем думает этот пыльный мох на подоконнике? Кем был этот носок в прошлой жизни? Соединить это с фантазией, даже самой абсурдной. Скука обожает абсурд — он ее антипод.
- Зафиксировать взлом. Нарисовать, записать, сфотографировать, спеть, станцевать. Не для того, чтобы сделать шедевр. А для того, чтобы оставить след в «биосе». Чтобы мозг понял: в этом состоянии тоже можно добывать ресурсы.
- Поделиться иронией. Показать кому-то, как вы превратили очередь за хлебом в сцену из космической оперы. Смех — лучшее доказательство того, что алгоритм скуки повержен.
Скука — это не пустота. Это забитый под завязку склад, где все вещи навалены в одну кучу. «Взлом» — это не создание чего-то из ничего. Это внимательная, медленная, с любопытством сороки разборка этого завала. И в куче старого хлама ты вдруг находишь детскую игрушку — свою способность удивляться. Забытую карту — свое воображение. И ключ — к порталу, который всегда был с тобой. Порталу в тот самый момент, который ты считал потерянным, унылым, бессмысленным.
Теперь, когда мне снова скучно (а это бывает, ведь я не просветленный мастер, а просто Лиза), я потираю руки и говорю: «О, отлично! Сейчас что-нибудь придумаем». Потому что состояние тоски и безразличия — это не дыра в ткани дня. Это дверь. И за ней — целые миры. Нужно только перестать стучаться в нее снаружи с криком «Мне скучно!», а повернуть ручку изнутри. Рукоятка обычно оказывается какой-нибудь полной ерундой. Вроде капли, падающей с клена в серый вторник, когда автобус опаздывает на сорок минут.
И знаете что? Иногда я даже надеюсь, что он опоздает еще немного. Чтобы успеть дописать историю.