Главная книга "О войне без прикрас" издана в количестве 1000 экз. Но пока её нет в "цифре", читайте то что есть. Не пожалеете! Написано без прикрас! Иначе не скажешь.
ПРЕДИСЛОВИЕ
"Разве можно не стремиться к невозможному ".
Арно Хирдман, шведский писатель
Показать войну такой, какой она была, - это естественное стремление всех пишущих о ней. Не уклонился и я от попытки описать фронтовую жизнь в ее подлинном проявлении в пределах того, что пережито мной и моими боевыми товарищами. По этому поводу Виктор Астафьев выразился так: "Мы еще не начинали как следует рассказ о войне. Еще на подступах к этому. Надо хотя бы описать исторические факты и частные судьбы солдат" ("Правда", 30.06.89.).
В армию я попал в июле 1941 года в числе ЗО-ти до бровольцев-студентов Московского геологоразведочного института, Московского института цветных металлов и золота и Иркутского горного института, проходивших практику на оловоруднике "Хапчеранга" в Читинской области.
Три месяца я учился в полковой школе 553-го пехотного полка, дислоцировавшегося на станции Антипиха (Чита 2-я), два месяца был командиром отделения в той же части, а в декабре 1941 года был направлен в Черниговское военно-инженерное училище, находившееся в г. Иркутске. С октября 1942 года и до конца войны служил в должности командира саперного взвода и роты на Волховском, Ленинградском, 2-м и 3-м Прибалтийских фронтах.
По совету однополчан решил остановиться на описании собственно фронтовой жизни. В мемуарах затронуты судьбы людей одной небольшой части - 440-го отдельного саперного батальона (ОСБ) 377-й Валгинской Краснознаменной стрелковой дивизии. И батальон, и дивизия - самые обыкновенные, образованные в начале войны и расформированные сразу после ее окончания. Они не отличаются от сотен других частей и соединений военного времени. И участвовали они в рещении задач, которыми изобиловала война, не выделяясь выдающимися операциями. Главные персонажи записок - это средний командный состав: младшие лейтенанты, лейтенанты, старшие лейтенанты и капитаны, то есть офицеры, носящие маленькие звездочки на погонах с одним просветом. Кто-то из американских военачальников заметил, что Вторая мировая война - это война лейтенантов. Такое определение раскрывает роль командиров взводов, рот и батальонов, непосредственно ведущих в бой главную массу войск - солдат и сержантов, владеющих основными видами оружия и всей военной техники, могущих заменить как вышестоящих начальников, так и младших командиров и рядовых.
В книге описаны подлинные события и подлинные ли ца. Изменены лишь имена и фамилии нескольких женщин. Недостоверные сведения оговорены в тексте.
Восстановить события военного времени мне помогли соратники: капитаны Баталов Василий Дмитриевич и Мелентьев Геннадий Александрович, лейтенант Бородинов Василий Акимович, ефрейтор Рутковский Николай Константинович, старший сержант Мозокин Николай Никонович, рядовая Федорова (Ефимова) Антонина Ивановна (звания указаны такими, какими они были в конце войны). Редкую запись передал мне лейтенант Давид Борисович Спектор: список населенных пунктов, пройденных батальоном, начиная с 12 апреля 1944 года по май 1945 года, с указанием дат на хождения в этих пунктах и расстояний между ними. Важнейшим свидетельством боевых действий при форсировании реки Нарвы и захвата плацдарма на ее левом берегу в марте 1944 года является сохранившаяся записка комбата 1249-го СП капитана Анатолия Алексеевича Запорожца. Шаг за шагом удалось восстановить ход боев при прорыве линии "Мариенбург" благодаря детальному очерку - хронике Петра Алексеевича Дятлова ("День за днем", Печоры, 1989 г.).
Неоценимую помощь оказала мне Нина Дмитриевна Карасева, с которой мы учились вместе в институте, сохранившая мои фронтовые письма к ней.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОЛХОВ И НАРВА
НА ФРОНТ
Ты что впереди увидала? Заснеженный черный перрон, Тревожные своды вокзала, Курсантский ночной эшелон.
В.Луговской
Ускоренный курс обучения в Черниговском военно-инженерном училище - 11 месяцев вместо двух лет - я окончил в октябре 1942 года. Училище размещалось на окраине Иркутска в так называемых Красных казармах. В училище были набраны военнослужащие из сержантского состава, имеющие высшее, незаконченное высшее (не менее 3-х курсов) и среднее специальное образование. Кто-то, несмотря на тяжелое положение страны в 1941 году, заботливо готовил офицерские кадры. Курсанты-армейцы не нуждались в обучении военным порядкам, а их гражданское образование помогало легко освоить военно-инженерное искусство.
Приказ о выпуске подписал Верховный Главнокомандующий И.В.Сталин. Большинству выпускников было присвоено звание "лейтенант". Распределили нас по всем фронтам с юга на север по списку в алфавитном порядке. Мне выпало ехать на Волховский фронт.
Экипировали нас по-боевому: в теплое, удобное, прочное. Все мы быстро обзавелись "кубарями" - знаками различия в виде квадратиков в петлице. Два квадратика обозначали звание "лейтенант".
Выпуск не оглашался. На вокзал уходили поздно вечером в темноте походной колонной. Никаких проводов. Только краткое напутствие при построении. Однако на вокзале нас уже ждали. Девушки, главным образом студентки медицинского института, пришли поздравить и проводить своих друзей с цветами. И где они умудрились найти цветы в такое время? Здесь ведь уже стояла зима. Ждали мы, пока подадут состав, около часа. Сначала образовалась общая толпа, слышались шутки, смех, кто-то звал кого- то, о ком-то вспоминали, спрашивали. Постепенно все разошлись, разбились на пары, группки. Были и хмурые одиночки. Подошел поезд и сразу последовала команда: "По вагонам!". Девушки, собравшись вместе, запели:
- Вот умчался поезд, рельсы отзвенели, Милый друг уехал, может, навсегда. И с тоской немою вслед ему глядели Черные ресницы, черные глаза...
Было ли это расставание навсегда? Наверное, у всех по-разному. Во всяком случае, романтическое продолжение одного знакомства мне достоверно известно. Иркутяночка, за которой не без успеха ухаживал мой друг Сема Лирцман, в 1944 году служила во фронтовой цензуре, и к ней попало Семино письмо, из которого она узнала его адрес и списалась с ним. Они сумели перевестись ближе друг к другу, а в конце войны поженились.
Ехали мы весело. Шли жаркие разговоры. Иногда заводили песню. Кое-кто имел "горючее" (не иначе в Иркутске девчата подбросили). Сопровождающий - старший лейтенант - ни во что не вмешивался и, видимо, был рад случаю отдохнуть. В Омске стояли долго. Большинство новоиспеченных лейтенантов пересели здесь на южную ветку, направляясь к южным и центральным фронтам, особенно в район Сталинграда. Так что все с фамилиями, начинающимися с буквы "А" до буквы "П", оставили иркутский поезд.
Здесь я расстался с дорогими друзьями Львом Арешкевичем и Семой Лирцманом, с которыми я закончил до войны три курса Московского геологоразведочного института, жил с ними в одной комнате в общежитии, а с Семеном мы были еще сверстниками по школе: в 1938 году вместе закончили десять классов в 1-й железнодорожной школе города Одессы. Знакомы были и наши семьи.
Встретимся ли еще?
Походили в Омске по базару. Килограмм коровьего масла стоил 900 рублей. Здесь я выменял у капитана-артиллериста за несколько пачек папирос "Казбек" нож с наборной ручкой - мечту молодого офицера. Нож действительно был хорош: сделан из швеллерной стали, а ручку капитан, работавший в армейских мастерских, собрал по кусочку - прямо произведение искусства. "Казбек" же я не ценил, так как не курил и получил его в пайке на дорогу.
В Свердловск мы попали на 7-е ноября. Вокзал был забит народом. Было очень душно. А на улице свирепел мороз. Дул пронизывающий колючий ветер. В городе висели праздничные флаги, но праздником не пахло.
Вечером мы отвоевали вагон в поезде, который формировался на Москву. В проходе вагона бегал, размахивая наганом, лейтенант и кричал, что здесь едет команда летного состава. Но команда не появлялась, и мы предложили летчику открыть дверь, пригрозив взять вагон штурмом, несмотря на наган. Летчик сдался, открыл дверь и попросил закурить.
Мы поставили охрану в обоих тамбурах и организованно заполнили вагон, никого не впустив, кроме своих.
Нас как раз хватило на вагон - где-то человек шестьдесят. Перед самым отъездом дежурные не устояли и впустили в вагон девушку в военной форме. Помню, что она назвалась Машей. Было ей немногим более 16-ти лет, но была она боевая не по возрасту. Быстро отбилась от шуточек и стала командовать в нашем купе. Я уступил ей нижнюю полку, но не скрыл, что считаю ее присутствие в насквозь мужском вагоне неуместным. Видимо, она решила меня проучить и, когда уже все улеглись и быстро уснули под перестук колес, она перебралась ко мне наверх и начала рассказывать, что она едет в Пензу, где стоит запасной полк, в котором она служит связисткой. Как ей трудно среди мужчин. Как приходится отбиваться от частых приставаний. Их там несколько девушек и живут они в отдельном домике возле штаба, так что их охраняет часовой. Она часто целовала меня и прятала мои руки к себе за пазуху. Но ничто не могло вывести меня из равновесия. Я ехал в Москву, в родную дорогую Москву. И дальше. Я ехал туда, куда должен был ехать - на фронт. Ехал, чтобы делать то, что должен был делать - воевать. В Пензе мы расстались с Машей как добрые друзья. Адреса я не взял.
В Москве нас разместили в подземном укрытии где-то между Ленинградским и Ярославским вокзалами. Отсюда мы быстро разъехались по назначению.
Я здесь пробыл сутки. Под вечер в день приезда я решил навестить своих знакомых, живших вблизи Казанского вокзала на Новобасманной улице. С собой пригласил товариша, с которым я ранее не был близко знаком. Это был геолог из Иркутского горного института, что и сблизило нас. В Москве он никогда не бывал.
Мы быстро нашли дом и поднялись на третий этаж. Фамилия знакомых была Берлин с ударением на первом слоге. Это были родственники моего школьного друга Юры Пиявского, который учился в Московском педагогическом институте им. К.Либкнехта, что на Разгуляе. Я надеялся узнать о Юре, а может быть, и об Одессе, где жили мои родители и брат, от которых после начала войны не пришло никаких известий. Мы долго звонили, стучали. Безответно. Мне все время казалось, что кто-то стоит за дверью, затаив дыхание. Я несколько раз назвал себя, напомнил о Юре. Вдруг нас окликнули сверху:
- Вы кого ищете? Так это я Берлин, - ответил женский голос. - Да нет же, они здесь живут, вот и табличка сохранилась.
- Мы однофамильцы, - убежденно сообщила с четвертого этажа старушка, которую мы наконец рассмотрели.
- Идите сюда.
Мы поднялись. Старушка нас критически оглядела и сказала, что о наших знакомых лучше знает ее соседка.
- Подождите, я сейчас.
И она постучала в соседнюю дверь. Вскоре она вышла с такой же старой женщиной, которая отрекомендовалась переводчицей французского, немецкого и английского язы ков. Обе они уговорили нас спуститься вниз и зайти в домоуправление, где есть сведения о всех жильцах. По дороге они просили помочь им идти, так как им тяжело, и крепко держали нас под руки. Но как только мы вступили в ярко освещенное помещение в подвале, старушки бодро захлопнули дверь и объявили, что задержали подозритель ных субъектов. В просторной комнате за большим столом сидело около десятка людей, преимущественно женщин с красными повязками на руках. Это были дружинники, охранявшие дом и прилегающую улицу.
Что больше повлияло: надежность наших документов, мое знание Москвы, близость нашего вокзального пункта? Так или иначе, но нас быстро признали за своих, и старушки, всячески извиняясь, пытались нас задобрить. Здесь выяснилось, что наступил комендантский час и нам нельзя возвратиться на пересыльный пункт без риска по пасть в комендатуру. Пленившие нас старушки взялись организовать нам ночлег. Мы возвратились на четвертый этаж. Поместили нас у переводчицы. Спали мы на огромной тахте, не раздеваясь, так как отопления не было никако го. Для утепления закатались каждый в отдельности в толстые мягкие ковры. Утром мы, отказавшись от предложенного кипяточка, добрались до своего расположения.
Позавтракав, мы с иркутянином поехали в Московский геологоразведочный институт. Мне очень повезло. Прямо в вестибюле встретил я дорогого мне человека, Нину Карасеву. Мы учились в одной группе, жили в одном общежитии и входили в одну "коммуну". Когда в 1939 году были отменены студенческие стипендии, вернее, их оставили только отличникам, студенты организовывали группы: объединяли свои средства, разделяли обязанности. Тогда и возникла наша "коммуна", куда входили мы с моим другом Левой Арешкевичем и трое девчат: Нина Карасева, Лида Прозоркевич и Вера Живлюк. Девчата вели хозяйство: готовили, стирали и прочее, а мы с Левой ходили в бригады? разгружали картошку на станции Москва-товарная, работали на ручном бурении под стройку консервного завода. Пробовали работать на строительстве метрополитена, но быстро ушли - работа многосменная и такая тяжелая, что для учебы сил не оставалось. Были и удачные для нас работы: разбирали каменную коллекцию в научно-исследо
вательском институте удобрений и инсектофунгисидов (здесь работал знаменитый геолог Александр Вольдемарович Пейве), делали чертежи по заказу. На лекции ходили поочередно. Конспекты при этом делались самые подробные. Затем запись обрабатывалась с помощью литературы и готовые полноценные лекции использовались всеми "коммунарами".
Жизнь предвоенная студенческая нуждается в отдельном рассказе. А пока о том, что было при встрече в Москве в ноябре 1942 года. Кроме Нины была здесь наша однокурсница Маша Крестьянинова и еще девчата из соседних групп. Они рассказали, что директор бросил институт, приказав уничтожить все документы и разбить все приборы. За директора временно остался преподаватель физкультуры Феодосий Митрофанович Степанов, который был уже мобилизован и ходил в форме старшего лейтенанта. Он-то и спас институт от разгрома. Документы, касавшиеся геологоразведочного факультета, забрала к себе на дом секретарь деканата Нина Евгеньевна Русеет и сохранила их. Когда я в 1946 году возвратился в институт, эта скромная женщина, на которую студенты обычно не обращали внимания, принесла мое студенческое дело и за руку сводила меня к директору, так что с ее помощью я был в течение одного дня восстановлен во всех студенческих правах.
Нина повела нас в палеонтологический музей, где шли занятия. Преподаватель Александра Ивановна Золкина рассказывала группе закутанных до неузнаваемости девчат (мужчин не было) что-то о жизни вымерших звероящеров. В музее было так холодно, что, казалось, даже скелет динозавра съежился. Золкина поговорила с нами, показала главные экспонаты музея. Конечно же, студентки были рады неожиданному разнообразию лекции.
Особую радость и щемящую грусть об ушедшей студенческой жизни испытал я, забежав в институтскую библиотеку. На своем месте за барьером-столом увидел я свою добрую фею - библиотекаршу Марию Константиновну. Она знала меня еще по общежитию, где раньше заведовала библиотекой и рабочей комнатой. Относилась Мария Константиновна ко мне как к родному сыну. Зная мою привычку заниматься с 4-5 часов утра, она с вечера оставляла мне •ключи от своего хозяйства, и я работал ранними утрами в одиночку, успевая до 9 часов освоить больше, чем потом за весь день.
Сейчас она всплакнула, увидев меня. Мы поговорили совсем немножко, но это было так хорошо, так по-родному.
На прощанье девчата принесли нам булку пышного саємного белого хлеба, что было неслыханной роскошью в то тяжелое время. И как мы ни отказывались, нам пришлось взять этот действительно бесценный дар. Мы даже не смо гли отблагодарить чем-нибудь из своего пайка, так как время нам не позволяло сделать это. Успели только посмотреть из окна библиотеки на Кремль...
Из Москвы поезд вышел, когда стемнело. Вагон был насквозь промерзший, весь продувался, раскачивался толчками и нестерпимо скрипел. Единственная свеча в фонаре чуть освещала середину вагона, концы прохода терялись в темноте.
Проводница, завернутая во множество одежек, туго опоясанная какой-то вожжевиной, говорила таким просту женным басом, что пассажиры не сразу признали в ней женщину. Ехали одни военные. Некоторые пытались уснуть, другие что-то жевали.
Через несколько часов остановились в Калинине. Ночь была безлунная, но безоблачная, звездная и в ее белесом свете, кое-где поддержанном засиненными фонаря ми, были видны нагромождения обломков разбитого вокзала, изуродованный перрон.
За полночь добрались в Бологое, где я с небольшой группой попутчиков перещел в состав из нескольких вагонов, который, напористо пыхтя, потащил старый паровозик типа "ОВ". Ехали через Окуловку и к рассвету добрались до глухой малой станции Неболчи. Неподалеку от нее раз местился штаб Волховского фронта. С помощью уже имевших опыт соседей по вагону я быстро нашел комендатуру и получил направление в продпункт и в гостиницу.
Гостиницей оказался большой деревянный барак. Стены его были в дырах, которые, как мне рассказывали позже, остались от обстрела крупнокалиберным пулеметом при налете немецких самолетов. Внутри были нары по обе сто роны широкого прохода, в котором стояли две "буржуйки" - металлические печки-времянки. Помещение эти печки не нагревали, но можно было согреть руки, просушить портянки. Был кипяток. Без конца входили и выходили куда-то спешившие офицеры. Некоторые возвращались на нары, другие хватали кто вещмешок, именуемый "сидором", кто чемодан и спешили на выход.
Прожил я в этом неуютном пристанище только сутки. Поутру дежурный лейтенант выкликнул несколько фамилий, в том числе и мою. В поисках штаба инженерных войск я прошел мимо КП командующего фронтом - деревянного дома с небольшим крыльцом. Перед крыльцом стояли по двое друг против друга полковники. Все четверо были в серых солдатских шинелях, двое в сапогах, а двое в ботинках с обмотками, но на всех были полковничьи шапки-полукубанки, а в петлицах - по четыре зеленых "шпалы" (прямоугольники). Стояли они как по команде "Смирно", и вид у них был невеселый. Зрелище для меня было удивительное, и я даже приостановился, откозыряв полковникам, на что они не обратили внимания. Пробегавший мимо штабник под моргнул мне:
- Эти из окружения, ждут приема, судьба решается ...
Я подумал, что очень туго пришлось полковникам, если они вынуждены были одеть обмотки. Обмотки -это часть экипировки русского солдата в первой мировой войне: длинные до двух метров и шириной сантиметров десять полосы очень плотной материи, которыми обматывались голени от верха ботинок до колен. Остались на армейских складах эти обмотки, и пришлось их носить рядовому и сержантскому составу и в эту войну, особенно в тыловых частях. Поносил их и я. Одеть обмотку -это умение, даже солдатское искусство. Если уронишь свернутую бинтом обмотку, она раскатается на свои два метра, все бегут на построение, а ты со слезами собираешь ее и за опоздание получишь наряд вне очереди на конюшню. Если намотаешь туго - нога быстро устанет, заболит, если намотаешь слабо - сползет в самый неподходящий момент. Но спасали обмотки от колючих трав и кустарников, от пыли, песка, мелких камешков, даже легкую влагу не пропуска ли. Нога оставалась сухой, чистой.
В инженерном штабе никакого разговора не было, мне вручили назначение и объяснили, как добраться в Малую Вишеру, а оттуда в штаб 59-й армии.
В РЕЗЕРВЕ
Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне.
Ю.Друнина
Первое задание
В армейском резерве я был долго - около пяти меся цев. Задания у меня были самые разные. Первое поручение мне было доставить в качестве офицера связи пакет в штаб второй дивизии, что находилась на плацдарме за Волховом. Пакет был из политотдела армии. Задание как будто простое, но оно было моим первым боевым, и я его выполнял с большим напряжением. Куда идти, мне разъяснили очень скупо, а расспросить я постеснялся. Сказано было так: нужно выйти на переправу, а на плацдарме свернуть влево и добираться до ближайших землянок. Главное затруднение было в том, что я не представлял ceбe расстояние от штаба армии до переправы. Лишь после выполнения задания я узнал, что штаб 59-й армии располагается у населенного пункта Папоротное примерно посредине между г. Малая Вишера и р. Волхов (Селишенские казармы). Дорога была одна: почти полностью настланная поперечными бревнами, перекрытыми двумя продольными дощатыми колеями. Вышел я во второй половине дня. У дороги покуривали два старших лейтенанта с эмблемами артиллеристов в петлицах. Я осведомился: не на плацдарм ли они, и получил утвердительный ответ. У них был вид опытных вояк. Одеты они были в хорошо подогнанные шинели, на головах красовались добротные меховые шапки. Они ждали попутной машины. Машины долго не было. Я уже изрядно подмерз и предложил попутчикам идти пешком. Они взглянули на меня как на что-то несерьезное и молча отвернулись. Приближался вечер, и я решил идти. Машина так и не догнала меня, а старших лейтенантов я больше не встречал.
Шел я около трех часов, что по той дороге составило где-то километров двенадцать. У переправы - понтонного моста - стоял часовой в длинном до пят кожухе. Он ничего не спросил, а когда узнал, что я некурящий, то и вовсе потерял интерес ко мне. Неопределенно махнул рукой влево от моста. И я пошел. Именно в этом направлении, где-то выше по течению Волхова, методически рвались тяжелые снаряды, земля глухо вздрагивала. Было не уютно, даже страшно.
На плацдарме не было такой хорошей дороги, как от штаарма к переправе, и я шел тропой среди снега. Землянок все не было. Тропа вошла в лес. Стало совсем жутко. На задание мне выдали наган (с оружием было туго), который я и сжимал в правом кармане. Если б встретились диверсанты, то взяли бы меня они запросто. В ушах у меня стоял звон, все тени и шорохи пугали меня. Снег под ногами, казалось, прямо гремел. Внезапно передо мной появились какие-то фигуры. Холодный пот прошиб меня.
- Новенький, что ли? - негромко спросил молодой голос. - Не дрейфь, мы разведка. Куда тебе? Во вторую? Топай прямо еще с полкилометра. Справа от дорожки ищи землянки. Света там нигде нет. Наткнешься на автороту. Шоферня тебе поможет.
Землянки я нашел, но там не только не было света, но не было и часовых. Я толкнулся в первую попавшуюся дверь. Внутри было тепло, изрядно подванивало портянками и дымом. Я нашарил чьи-то ноги и подергал их.
- Какого черта, - хрипло сказал хозяин ног.
- Я из армии, мне нужно в штаб дивизии, - объяснил я в темноту. Человек встал, помешал в печурке и, не очень меня рассматривая, сказал:
- Отогрейся, покури и сосни. Часика через два я направлю тебя по адресу. - И тут же снова залег. Я решил не испытывать судьбу, тем более что срок исполнения мне не оговорили, и послушался доброго совета.
В политотделе, где я вручал пакет, меня задержали, собирая сведения для штаарма, так что я и в обратный путь вышел поздно.
Шел я уверенно и только беспокоился, чтоб не пропустить сворот к переправе. Однако вскоре, стремясь сократить расстояние, я сошел на тропку, которая, по-моему, должна была срезать дугу поворота основной торной тропы, но на последнюю не вышел.
Было пасмурно, вечерело, и я окончательно потерял всякую ориентировку. Ничего не оставалось делать, кроме как идти на авось, куда глаза глядят, что я и сделал. Сколько я шел? Показалось, что очень долго. Во всяком случае, уже заметно потемнело. Вдруг раздался окрик: "Стой!". От неожиданности и, не видя, кто кричит, я шарахнулся назад и тотчас над головой просвистела пуля. Я остановился как вкопанный. Ко мне бежали двое. Заставив поднять руки и нещадно матерясь, бойцы-артиллеристы отвели меня к комдиву. Здесь стоял зенитно-артиллерийский дивизион, охранявший переправу.
- Под счастливой звездой ты родился, - посочувствовал мне капитан - командир дивизиона. - А вот часово го из-за тебя придётся наказать: раз стрелял, то должен попасть.
Пришлось мне ещё одну ночь провести на плацдарме. А к фронтовым путям-дорогам с тех пор стал я относиться внимательней.
Точка смерти
На очередное задание нас направили двоих. Моим на парником стал капитан с необычной фамилией - Бессмертный. Инженер на гражданке, он был взят с запаса в саперные войска, как специалист-понтонер. Лет ему было три дцать - тридцать пять. Высокий ростом, чернявый, был он скромен до робости. Во всяком случае, ничего командирского в нем вовсе не было.
Направлялись мы на плацдарм с задачей помочь пехоте на переднем крае укрепить оборонительные сооружения своими силами. Не запомнил я, в какую дивизию, в какой полк мы попали. Может быть, потому, что всеми официаль нымиделами ведал Бессмертный, а я даже не везде заходил в штабы.
Не задерживаясь в дивизии и в полку, мы пришли в штаб стрелкового батальона. Начальник штаба - старший лейтенант - говорил с сильным грузинским акцентом:
- Вы пойдете, товарищи, в самую напряженную точку обороны батальона, ла и всего полка, а может быть, и более. Не знаю, сумеете ли вы что-то сделать в укреплении позиций - людей там нет. Но вот поддержать гарнизон своим присутствием, вестями с "большой земли". Это да! Конечно, и вам наука неплохая будет. Вопросы есть? Да что тут спрашивать. Пойдемте, покажу дорогу. - Он вывел нас на тропку и объяснил: - Двигайтесь по дорожке с километр до кривой березы, там будет ответвление влево это к соседям, а вы берите правее, пока не наткнетесь на какой-то из наших блиндажей. Там вас проведут в пер вую роту.
Мы шли, вслушиваясь во все усиливающийся гул переднего края. Вскоре стали посвистывать пули. Иногда они светились. На тропку упала срезанная пулей ветка. Непривычная обстановка пугала, заставляла невольно пригибаться, замедлять движение. Шедший впереди шагах в 5-6 Бессмертный вдруг резко остановился, как будто наткнувшись на стену-невидимку, негромко ойкнул и стал оседать на снег. Он неловко опрокинулся на левый бок и привалился плечом к дереву, к той самой кривой березе, у которой тропка разветвлялась. Я с ходу почти наткнулся на него:
- Что с тобой?
- Нога...
Я нагнулся и разглядел круглую дырочку на заднике валенка: пуля на излете пробила валенок и задела пятку до кости. Крови почти не было. Лицо капитана было искажено от боли. Что делать? Я попытался поднять раненого, но он застонал сильнее, даже слезы появились у него на глазах. Не удалось и снять валенок с раненной ноги. Возвращаться в батальон, оставив капитана одного, я не решался.
На тропинке со стороны переднего края появились люди: четверо в маскхалатах.
- Помогите, ребята. Капитан ранен. Мы шли в первую роту в третий взвод.
- На проклятую точку? - спросил передний из подо шедших. - А ну, ребята, возьмем капитана, - сказал он.
Я быстро снял шинель, на которую уложили Бессмертного. Бойцы шли ходко, иногда меняясь местами. Беззлобно матерились. Один раз перекурили. Но вот штаб батальона, из которого мы час тому назад вышли. Начштаба по вертел головой:
- Ну и точка, до нее дойти и то не у каждого получается.
Здесь Бессмертному повезло: его не только перевязали, но и сразу отправили на санях в медсанбат.
- Что ж, лейтенант, - сказал мне начштаба, - придется тебе одному идти на задание. Только вот я тебя припарую к связному, что идет в первую роту. Он и термос понесет для дальней точки. Вот с ним и двигай.
- Слушаюсь, товарищ старший лейтенант.
Минут через сорок мы пришли в роту. В прокуренной землянке сидели лейтенант - командир роты - и старшина. Узнав, кто я и зачем, комроты разочарованно сказал:
- А я думал, пополнение. У меня взводных не осталось, а "карандашей" - один на 800 метров. И пулеметы есть, и минометы есть, а людей нет. Хорошо хоть к смертникам идешь. Все же им будет веселее. Никакой обороны ты там не построишь, там осталось всего три человека. Это весь взвод.
Я, как завороженный, не мог оторвать взгляда от гимнастерки лейтенанта, на правой стороне которой было восемь нашивок за ранения: шесть "золотых" и две красных. Шесть тяжелых ранений! Слева скромно поблескивали орден Красного Знамени и медаль "За отвагу". Такие награды в то время, в пехоте?! Не простой человек сидел передо мной.
Увидев мое удивление, лейтенант засмеялся:
- Ни черта. Я еще дождусь, когда его попрем отсюда. Не на того напал. Я с "Металлиста", слыхал про та кого?
- Вроде завод такой в Ленинграде...
- Вроде! - рассвирепел лейтенант. -Это не вроде. Это на Васильевском острове. Оттуда вся сила ленинградская. Понял. На-ка, хлебни.
Он набулькал в кружку из фляги и протянул мне. Сам он был бледен, изрядно "на взводе" и, когда мы выпили, завел песню, которую я впервые слышал:
Гулял в рубашке шелковой
Веселый гармонист
С Васильевского острова,
С завода "Металлист"...
Позже, когда я стал постоянным обитателем плацдарма, я полюбил эту песню и выучил ее так, что запомнил навсегда и сейчас повторяю на память.
Нужно торопиться, товарищ лейтенант, - напомнил связной из батальона.
И мы уже в темноте двинулись по траншее. Здесь ни кого не было. Траншея вскоре кончилась, и мы поползли, как мне показалось, по снежной целине. В действительности здесь тянулся ход сообщения, но он был отрыт совсем мелко и терялся под снегом. Передний край бушевал: сплошной свист пуль, беспрерывный треск автоматов, татаканье пулеметов, разрывы мин и снарядов сливались в гремящий всеуничтожающий поток, который вот-вот захлес тнет и меня. Настильный огонь противника буквально сек у самой спины. Что-то звякнуло совсем рядом, и связной зло выругался:
- Опять пробило, мать твою за ногу!
- Что пробило? - не понял я.
- Термос. Теперь баланды осталось чуть-чуть, и та холодная.
Наконец мы вновь свалились в траншею, по которой можно было идти. Вскоре нас остановил окрик:
- Стой, кто идет?
Связной назвал себя по фамилии, не прибегая к паролю. Мною часовой не заинтересовался.
- Поди ещё тепленькое приволок?
- Кой черт! - огрызнулся связной. - Но фляжки до нес в целости.
Я понял, что связной говорит о водке. Мы спустились в низенький тесный блиндаж. У одной стены находились сплошные нары, где можно было лечь впритык четырем человекам. Между входом и нарами стояла крошечная печурка сечением 30x30 см и длиной не более полуметра с трубой в одно колено, выведенной прямо в потолок. На чурбане возле нар стояла коробка с полевым телефоном. На нарах сидели двое: командир взвода - младший лейтенант - и помкомвзвода - старший сержант Кузнецов (только эту фамилию я и запомнил). Они уже знали о моем при бытии и явно были рады мне, как, наверное, любому, кто бы ни пришел сюда.
Связной быстро освободился от поклажи - остатков супа, двух фляжек с водкой, пакета с хлебом и сахаром, достал из-под фуфайки газеты. Затем он надел на спину пробитый термос, взял донесение у младшего лейтенанта и растворился в ночи.
Пока младший лейтенант и его помощник расправлялись с холодным супом, я горячо и сбивчиво рассказывал им, как усилить здесь оборону. Они не возражали, правильно решив, что я ещё "не созрел" для понимания обстановки. *
- Я сменю, - сказал Кузнецов.
Он наглухо застегнул полушубок, завязал шапку, проверил автомат и вышел. Почти тотчас же зашел боец, что дежурил в окопе. Когда боец снял шапку и откинул воротник полушубка, я увидел, что он далеко не молод где-то лет за сорок. Он был лысоват и имел какой-то благообразный вид. Мне казалось, что он перекрестится перед едой. Но он только крякнул, увидев неприглядные остатки холодного синеватого перлового супа, глотнул единым духом водку, достал ложку из-за голенища валенка и быстро начал хлебать. После Кузнецова пошел дежурить младший лейтенант, затем снова боец.
Когда рассвело, мы осторожно осмотрели взводный участок. Днем здесь работать было нельзя. Точка находилась от немецких позиций всего лишь в 40 метрах. Добрый мужик мог добросить гранату. Нельзя было даже выбрасывать снег, так как противник немедленно открывал по участку шквальный пулеметно-минометный огонь. Немец ещё не знал о слабости точки, иначе ее уже не было бы, но вел тщательное наблюдение за ней. Двумя днями ранее точку взял под контроль снайпер. Он и убил четвертого члена гарнизона, которого я уже не застал. Стоило чуть приподнять над окопом какой-либо предмет, как в него сейчас же чмокалась пуля. Нельзя было и топить в землянке, так как дым и искры демаскировали ее. Обогревались собственным теплом. Полушубки не снимали. Гарнизон сменялся через две недели или раньше, если не оставалось людей.
Точку держали согласно приказу Народного комиссара обороны СССР N227 (июль 1942 г.), суть которого была "Ни шагу назад". В самом прямом, буквальном, жестком своем значении. Много людей, не сумевших выполнить этот приказ, отправились в штрафные роты и батальоны.
Линия окопов в этом месте выступала острым углом в сторону немецкой обороны, и на острие угла стояла эта злополучная точка. Она была и нам, и немцам, что назы вается, "бельмом на глазу"-. Но срезать этот выступ мог разрешить только командующий фронтом. И точку держали. Время от времени противник подвергал точку ожесточенному минометному обстрелу. Артогонь он не вел, видимо, из-за близости выступа к своей обороне. За месяц было две попытки захвата участка, но оба нападения были от биты, главным образом, благодаря умелым действиям наших пулеметчиков, прикрывавших точку с обоих флангов, и минометчиков, имевших позицию непосредственно за точкой. Сигнал тревоги подавался ракетами, так как телефонная связь часто прерывалась и восстановить ее можно было лишь ночью.
Мы с комвзводом наметили ночную работу: усилить бруствер снегом и укрепить амбразуры. Часовой вел наблюдение из двух амбразур с расстоянием между ними 15-20 метров.
С наступлением темноты мы поочередно выбрасывали снег из окопа за бруствер, очищая окоп и наращивая бруствер до 5-6 метров в сторону противника, то есть, что бы он был непробиваем пулей. Вылезти и спрофилировать бруствер мы не могли из-за непрерывного настильного огня. Так что путного мы ничего не сделали. Лучшее, что я сумел, так это включиться в боевое дежурство, облегчив действия группы. Спать я не мог. Землянка непрерывно тряслась, как в лихорадке, отовсюду сыпалась и ползла земля, а мины рвались, казалось, у самых стен. Соседи мои спали мертво.
На следующий вечер вместе с пищей принесли письмо старшему сержанту. При свете коптилки, которой служила гильза 37-мм снаряда с фитилем из лоскута шинели, Кузнецов прочел письмо и коротко сказал:
- От нее.
Письмо было от невесты. Что было в письме, Кузнецов не сообщил. Он прочитал письмо ещё раз, не торопясь смял его и положил в печурку. Зажег, протянул руки над огоньком и запел:
Пой, гармоника, вьюге назло, Заплутавшее счастье зови. Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.
Пел он с такой тоской, с такой болью, что рвало сердце, вызывало слезы. Чистый тенор был у Кузнецова. Пел он тихо, но ясно. У всех тяжело было на душе. Ночь прошла в угрюмом молчании. Под утро на дежурство вышел боец. Стало светать, и я решил сменить его. Часового я не увидел и заспешил по траншее к дальней амбразуре. Близ нее я споткнулся: на дне траншеи лежало засыпанное снегом тело. Боец был мертв. Снайпер попал ему точно в глаз.
Мы положили труп на тыльную часть траншеи, освободив проход. Младший лейтенант позвонил в роту. Оттуда сообщили: "Ждите кротов". Вечером связной подтвердил, что придут армейские саперы. Действительно, где-то в полночь к нам приползли саперы, подтягивая на нарточках и волоком мешки с песком. Было их человек двадцать. До утра они успели выложить часть бруствера, укрепить амбразуры и ушли, забрав с собой двух раненых и тело наше го бойца.
А утром позвонили, что меня отзывают и я должен немедля прибыть в штаб полка. Задушевно я простился с двумя оставшимися на точке "могиканами". Вечером и их ожидала смена, и вновь должны были прийти саперы, чтобы надежно укрепить участок.
Засунул я за пояс четыре "лимонки" ("лимонка" ручная граната яйцевидной формы, умещающаяся в ладони и имеющая прижимной рычаг на корпусе, за который ее можно прицепить на поясной ремень) - по две с каждой стороны пряжки - и пошел. Дорогу я, конечно, не помнил. Ведь добирались мы со связным в ночь, да ещё кое-где ползли. Но думалось, что по траншее я выйду к роте без труда, А снег уже шел хлопьями. Вскоре я перестал чувствовать траншею и, вспомнив, что она не сплошная, с перерывом, пополз, как мне казалось, по ее продолжению. Видимости не было никакой, и я стал двигаться перебежками, вернее, прыжками, потому что снег стал таким глубоким, что я уже барахтался в нем. Я ждал, что вот-вот свалюсь в ход сообщения, ведущий к ротному блиндажу. Впереди что- то затемнело, я напрягся и наскочил на проволочные заг раждения. Аккуратные металлические опоры, туго натянутая с частыми колючками проволока не оставляли места сомнению - это был передний край немецкой обороны. Я судорожно лапнул пояс - гранат не было. Я их растерял в глубоком снегу. Кровь бросилась мне в голову, все тело охватил палящий жар. Я развернулся и кинулся по своему ещё не затянувшемуся следу. Боже мой, с какой силой я преодолевал сугробы, стремясь уйти, во что бы то ни стало, уйти от этой страшной проволоки. Сам ведь пришел к врагу. Безоружный. Берите меня тепленького... Какой- то торпедой буравил я снег. Наконец (как это казалось долго!), я споткнулся о какой-то бугор и, вырвавшись на него, провалился в яму. "Бруствер и окоп", - молнией мелькнуло в мозгу. Мгновенье я лежал загнанно дыша, за тем побрел по ходу, не думая, куда он ведет, что мог быть застрелен своими. Но нет, никого я не встретил. Так и добрел, никем не замеченный, до ротной землянки. Я ввалился в нее весь заснеженный. Когда немного отрях нулся, увидел того же лейтенанта - комроты - и рядом сидящего бойца с телефонной трубкой, прижатой к уху.
- Что-то ты назад больно торопишься, - отметил лейтенант. - Зажегся так, что на тебе снежок можно таять и чаек кипятить.
Не задерживаясь, я ушел с попутчиком-связистом в полк, где получил документы и направился к переправе, чувствуя себя в такой безопасности, как если б я находился где-то на Урале. Разрывы тяжелых снарядов чуть выше по Волхову совсем не тревожили меня.
Малая Вишера
Из резерва меня упорно не отпускали. Здесь я и встретил новый 1943 год. По случаю праздника нам выдали по сто граммов водки, которую мы выпили за ужином в офицерской столовой. Тост был, конечно, "За победу!".
У меня было, пожалуй, впервые после начала войны, такое приподнятое настроение, что я даже поухаживал за девушкой-официанткой. Сначала я без задней мысли поинтересовался, где она училась. Девушка ответила, что в ленинградской школе (она назвала номер). Вот тут меня вдруг и понесло:
- Так и я там учился, - совершенно серьезно заявил я, - только на три года раньше.
Я самозабвенно рассказывал о своем классе, часто спрашивая:
- Ну, а кто физику? Вадим Иванович, говоришь? Он и у нас был.
Девушка была совершенно убеждена, что я учился в той же школе, что и она. За время ужина мы стали друзьями и даже договорились о встрече. Но мои пылкие "воспоминания" были лишь импровизацией, я не только не учился в Ленинграде, но и никогда не был в этом городе. Свиданию нашему не суждено было сбыться.
В домике резерва со мной жил капитан наших саперных войск. Про себя я называл его бабовидным. Было он среднего роста, плечи округлые, широкий тяжелый зад ни дать, ни взять баба рязанская. Он часто всплескивал, именно всплескивал руками, ударяя ими об полы шинели. И говорил голосом тонким с повизгиванием. Говорил много, сладко улыбаясь, при этом круглое полное лицо его прямо-таки светилось. Любил анекдотцы с перцем. Не знаю, брился ли он когда-нибудь, но никаких следов бороды и усов у него не проявлялось. Иногда вечерами он вполголоса пел. Пел хорошо, без фальши. Запомнилось мне, как с глубокой сердечностью и теплотой выводил он:
"Милый друг, наконец-то мы вместе, Ты плыви, наша лодка, плыви. Сердцу хочется ласковой песни И хорошей большой любви."
С тех пор действует эта песня на меня завораживающе. Думалось, что добряк он, покладистый и сговорчивый. Как удивлен был я, когда услышал его разговор с майором в инженерном отделе армии. Нас вызвали вместе, но мне велели подождать, я стоял близ дверей, и мне был отчетливо слышен весь разговор. Майор давал капитану задание, а тот неожиданно резко, твердо отказывался:
- Я не подрывник, - говорил капитан. - Я дорожник, а взрывать, да ещё в населенном пункте - этого я не могу.
Капитан настоял на своем. Задание досталось мне.
Нужно было ехать в город Малая Вишера и на разбомбленном стекольном заводе снять с помощью взрывов станки, опоры - в общем, все, что можно было использовать как металлолом. В Вишеру машины ходили гораздо чаше, чем на передовую, да и расстояние всего где-то 10 км. Так что вскоре я уже был там со своим все ещё сохранившимся студенческим чемоданчиком, в котором умещались все мои нехитрые пожитки.
Небольшой этот город на новгородской земле вошел в историю Великой Отечественной войны, как первый советский город, который был освобожден от немцев (18 ноября 1941 г.) и удержан нашими войсками. В городе осталась некоторая часть мирных жителей, преимущественно старые да малые. Здесь располагались тылы 59-й армии, через железнодорожную станцию шло снабжение армии, эвакуация раненых. Станция была сильно разрушена, но деревянные частные домики города в большинстве своем сохранились и давали приют многим военнослужащим, приезжающим по разным делам.
Естественно, что я прежде всего явился в городскую комендатуру. Коменданту - пожилому майору - я не понра вился. Он критически оглядел меня, остановил свой взгляд на моих двух "кубарях" в петлице и назвал меня "техником-интендантом 2-го ранга", хотя я представился как должно:
Лейтенант Руткевич.
Но майор упорно и в дальнейшем также величал меня "техником-интендантом".
Мне необходимо было узнать, где квартирует сержант и два бойца армейского батальона, которые уже несколько дней находились здесь со своим имуществом, необходимым для взрывных работ, и ждали командира, которым оказался я.
Комендант очень неуверенно объяснил мне, куда нужно идти, но я все же быстро нашел своих соратников. Саперы остановились в старом деревянном доме, где заняли большую холодную комнату-светлицу. Старуха-хозяйка встретила меня приветливо, а саперы даже обрадованно:
- А то сидим, ждем, неудобно даже, - сказал сержант.
В тот же день мы с сержантом осмотрели остатки стекольного завода и наметили задание на несколько дней. Среди стен разрушенного цеха попали мы под самолетную бомбежку, которая для меня была первой. Пережили мы ее в какой-то яме у стены. Ощущение было ужасное. Бились в голове лихорадочные мысли:
Ведь ещё не воевал и такой конец... пронеси мимо, пронеси мимо...
Осталось чувство стыда за животный страх, за потерю самообладания.
Привыкнуть к бомбежкам нельзя, но встречал я их впоследствии внутренне подготовленным, верил, как и многие на фронте, что в меня не попадет.
Опыт пошел на пользу, теперь мы заранее определяли укрытие. Бомбил же немец Вишеру по тринадцать раз в день.
А с комендантом не везло. Однажды утром я явился доложить, что буду взрывать, и застал у майора девушку- сержанта, которую он распекал за не уставной вид. Я глянул на девушку и... Воистину и смех, и грех! У нее рельефно выпирал не менее чем шестимесячный живот. Тут майор увидел мою гримасу, взглянул на девушку, понял, в чем дело; и побагровел. Он сунул девушке документ и от пустил ее. Затем он стал нещадно придираться ко мне за необеспеченность работ людьми, нарушения порядка и прочее. Формально он был во многом прав, и я проглотил все молча. Даже обращения ко мне как к технику-интенданту 2-го ранга не вывели меня из равновесия. Антипатия наша усилилась. Дальше было посложнее.
Вскоре в поездах, в тупиках, на постах нас "усвоили", признали за своих, и работали мы поспокойнее. Но неприятность все же настигла нас. Как-то комендант, не знаю с какой целью, явился к санпоезду и завел игривую беседу с медсестрой, стоявшей на ступеньках вагона. Мы в это время взорвали довольно большой заряд в 2 кг тала. Такой взрыв, да еще на поверхности, вполне мог сойти за бомбовый, как и понял его майор. С криком "Ложись" он плюхнулся на грязный снег. Медсестра, знавшая о нашей работе, зашлась неудержимым смехом, глядя на нелепо распластавшегося коменданта. Бещенству его не было предела.
Спасло нас только то, что майор не решился приблизиться к заводу и не смог проверить, что и как у нас делалось. А когда я явился в комендатуру, он уже остыл, но взрывы запретил категорически. Уговорить его было невозможно.
На следующее утро я после бессонной ночи пошел к нему, так и не придумав, что же предпринять. Как же я был удивлен и обрадован, когда узнал, что он срочно уехал, а его место занял какой-то капитан, вернувшийся из госпиталя после тяжелого ранения. Провидение спасло нас от неминуемых больших неприятностей, но собственно задание все усложнялось.
Работа нас выматывала. Сначала мы выбирали и очишали подходы к цехам с расчетом, чтобы можно было бы в считанные секунды отбежать в укрытие или на безопасное расстояние. Внутри помещения, вернее, среди обломков стен прокладывали проходы к станкам. Работа эта была долгая, утомительная и требовала постоянного внимания, чтобы, освобождая проход к одному станку, не загоражи вать другой. Перетаскивание обломков казалось совершен но бессмысленной работой, но другого варианта не было. Станки рвали поодиночке, не решаясь в таком хаосе прои зводить многозарядный взрыв. Крупные агрегаты рвали дважды. Станки имели очень сложную конфигурацию и зак реплены были на фундаменте с чисто немецкой надежностью (все оборудование было из Германии). Частыми бомбежками они были искорежены, с острыми рваными выступами, так что мы изрядно оборвались да и остерегались ранения. Не просто было найти место для заряда, а ещё труднее было сделать фигурный заряд, обеспечивающий успех. Работать со взрывчаткой можно было только голыми руками, а заин девевшее железо прямо обжигало. Но главной докукой была бомбежка. Звучала сирена, и мы прятались в щель. После отбоя обычно все приходилось делать сначала. После то го, как заряд был наложен и закреплен, бойцы уходили в оцепление, я отходил на 10-15 метров, чтобы зафиксиро вать момент, когда сержант зажигал бикфордов шнур, и мы с ним уходили к оцеплению. Зажигательная трубка была длиной 1-1,5 метра, то есть запас времени до взрыва 1,5-2,5 минуты (скорость горения шнура 1 см/сек).
Как-то произошел отказ. Я прождал 10 минут и пошел к заряду, у меня не было сомнений, что шнур погас. Ко нечно, мог отказать и детонатор. Совершенно твердой ру кой я вынул трубку и отбросил ее далеко в глубь цеха. Через мгновенье раздался резкий щелчок детонатора. Вот теперь мне стало не по себе. Причину выяснили сразу: проверили 10 метров шнура, он оказался бракованным - не горел, а тлел.
Большую мороку мы имели с рельсовыми арками, кото рые являлись опорами перекрытий. Самого перекрытия не осталось, но арки стояли. Рвали их мы у основания на бетонном полу, а упавшие рвали на такие куски, чтобы можно было погрузить на платформу.
Вечерами мы были свободны. Бойцы мои, не помню их по именам, ещё мальчишки, лет по 18-19, нашли себе по лезное заделье. Ночью приходили эшелоны с боеприпасами, продуктами и снаряжением, со всем, что требовалось ог ромному организму армии. А разгружать было некому. Ин тенданты собирали всех, кого только можно было. Вот тут-то и наши ребята пристроились. Часа два проводили они на разгрузке и обычно приносили "поощрение": банку консервов, сухари. Однажды они торжественно внесли кусок засахаренного меда, светло-желтого, искрящегося, ну прямо слюнки текут. Пробу поднесли хозяйке, которая ахнула и скривилась. За "мед" ребята приняли застывшее хлопковое масло. Но для хозяйки — это был очень ценный подарок.
Принесли они как-то целый ящик круглых баночек типа консервных. Я даже усомнился, что им дали такой подарок. Бойцы обиделись. Нет, все честь по чести: старшина на разгрузке разрешил взять упавший и разбившийся ящик и объяснил, в чем его ценность. В баночках была воскоподобная масса, пропитанная спиртом и предназначенная для подогрева пиши. Увы, славяне быстро распознали прелесть содержимого, и эти баночки стали называться "жми-дави". Массу из баночек заворачивали в полотенце или чистую запасную портянку и выжимали из нее спирт. Мой "гарнизон" немедленно занялся этим делом. Хозяйка подала несколько полотенец и ведро-подойник, куда и стали собирать спирт. Он был мутным с отвратительным запахом. Чтобы облагородить напиток, решили добавить в него клюквенный сок. Клюкву достали у соседки. Однако сок не растворился в этой жидкости, а свернулся в мелкие кусочки, наподобие клочков мелко порванной бумаги, которые пришлось удалять шумовкой.
Появились невесть откуда взявшиеся гости, наверное, из тех, кто был на разгрузке. Соседка, давшая клюкву, еще игривая женщина, выпила наравне с мужчинами и, быстро освоившись в собравшемся обществе, начала выступать с актуальными частушками:
Я любила лейтенанта
И ремень через плечо.
Получает маловато,
Но целует горячо...
Затем, выразительно взглянув на меня, встала и с приплясом продолжала:
Лейтенантики-дружки
Понаделали брюшки:
Кому сына, кому дочь.
Сами смылися в полночь.
Я был среди присутствующих единственным лейтенантом и чувствовал себя неловко, вроде частушки метились в мой адрес. К полуночи "жми-дави" под картошку с солью уничтожили, все угомонились, и я облегченно вздохнул. Больше приносить такое "развлечение" я не разрешил.
Иногда мы ходили в кино. Стихийно возникали у нас самодеятельные вечера, душой которых был сержант. Говорил он мягко, задушевно, часто употребляя украинские слова. Любил песни про осенний дождик, который он ласково называл "мигичка". Научил нас своей любимой песне, и мы вчетвером выводили:
Ні тучки, ні хмарки, ще й дощик іде,
Козак до дівчини me й з вечора йде...
Работа наша все усложнялась: оставались изуродованные и труднодоступные машины, какие-то плиты, столбы. Кроме того, нужно было проделать такую же работу в Большой Вишере, где также был стекольный завод, превращенный в груду развалин. Правда, работы здесь было меньше, и я решил ее делать наездами из Малой Вишеры. Переносить базу было сложно, да и жить там было негде. Мы собирали все необходимое в вещмешки и поутру, ещё затемно, стоя на задней тормозной площадке (всего-то 10 км) "Передачи", уезжали в Большую Вишеру. В ночь таким же образом возвращались.
Капсюли-детонаторы мы хранили в комендатуре, откуда их получали перед выходом на задание. Для выезда в Большую Вишеру коробку с детонаторами прятали в своей комнате, в углу за иконой. Взрывчатку - четырехсот- и двухсотграммовые толовые шашки - мы складировали в кладовке, что была в сенях. Тол безопасен в обращении и хранении, и мы не очень о нем беспокоились. Ключ от кладовки находился у сержанта. Вообще вся материальная часть числилась на сержанте, который получил ее в своем батальоне.
Основная часть задания была выполнена, и мы решили "подбить бабки": хватит ли нам взрывчатки на завершение работ. Пошли в кладовку... и обомлели: оставшийся ящик с толом был почти пуст. Мы не на шутку обеспокоились. Сам по себе факт исчезновения ВВ в армейском тылу — это уже ЧП. А главное - нужно выполнить задание. Решили вместе с сержантом осторожно поговорить с бойцами, с хозяйкой. Секрет открылся в тот же день. Под вечер я, не заходя в избу, задержался на крыльце и услышал в сенях женский разговор:
- Я вот мекаю, Петровна, чегой-то им столько мыла выдали? Может, они на что выменивать хотят?
- Не знаю, соседка. Только мыло, как и все пононешнему времени, совсем плохое: не мылится и все белье пережелтило.
Тут меня и осенило: за мыло бабоньки приняли тол и растащили его. Ведь мыло это какой дефицит был!
Кашлянул. Зашел в дом. Разделся и на кухню. Стал толковать, что у нас толовые шашки пропадать стали.
Может, - говорю, - кто из женщин их по ошибке за мыло посчитал. Беды бы не вышло.
Женщины ни в какую: ничего, мол, не знаем. Как ни бился - бесплодно. Тогда решился я на недозволенный прием. Приказал бойцам вырыть посредине огорода приямок около полуметра глубиной, а затем послал их собрать из 10 окружающих домов всех жителей. Сержант подготовил толовую шашку и зажигательную трубку.
Люди собрались, ожидая, какие ещё неприятности, по военному времени, подстерегают их.
- Что это? - показываю толовую шашку.
Молчат. Потом одна хмуро:
- Что спрашивать? Мыло это.
Я вставил в шашку детонатор, положил ее в приямок и поджег бикфордов шнур. Стояла мертвая тишина, даже слышно было, как шипел, сгорая, шнур. Через минуту раз дался взрыв.
Демонстрация была убедительна. К ночи все "мыло" возвратилось в кладовку.
Это происшествие имело и другое последствие. Среди пришедших на огород увидел я довольно красивую девушку лет около двадцати. Оказалось, что это местная учительница Дуся Разина. Жила она, правда, не рядом, но попала в нашу "облаву".
С этого дня все мои помыслы вертелись вокруг Дуси. Зачастил я в дом, где она квартировала. Ее хозяйка отнеслась к этому неодобрительно. Сказала:
- Жених у нее есть, лейтенант-пограничник.
Подтвердила это и сама Дуся. Но друзьями мы оста лись. Брал я у нее книги, которые не читал. Писал ей стихи. Но более настойчивые ухаживания она твердо отклоняла.
Пришел конец нашему заданию. На заводе и во всей округе мы металлолом привели в транспортабельное состояние. Из саперного батальона пришел отзыв на сержанта и бойцов, предложили и мне возвратиться в штаарм.
В последний день сержант предложил, чтоб не возиться с оставшейся взрывчаткой, а особенно с опасными детонаторами, сделать ещё несколько взрывов на заводе, где остались неудобные для погрузки гнутые рельсы.
Вам незачем ходить, товариш лейтенант, - убеждал меня сержант. - Вы пишите рапорт о выполнении задания, а мы часа за два справимся.
На том и порешили. Группа ушла, а я засел за рапорт. Писалось легко, складно, ведь все было успешно.
Подрывники задержались... Наконец возвратились одни бойцы. Вид у них был подавленный.
- Что случилось? Где сержант? - спросил я.
- ЧП, товарищ лейтенант. У сержанта в руке детонатор сработал, и двух пальцев как не бывало. Проводили мы его в медсанчасть.
Боже, как я проклинал себя, что отпустил группу самостоятельно. Как будто при мне этого не могло случиться. Волнение до дрожи охватило меня. Я бросился в медчасть. Капитан-хирург развел руками:
- Операцию сделали быстро, опасности для него нет, но и двух пальцев нет. Я его отправил в госпиталь. - Затем внимательно посмотрел на меня и раздумчиво сказал: - На руке слабый ожог, а на трех оставшихся пальцах следов нет.
Я вначале не понял, о чем он мне толкует. И только когда пришел на квартиру, меня осенило: врач намекнул, что сержант подорвался умышленно, а три пальца были во что-то завернуты. У заряда он оставался один. Самострел!
Это был один из горьких уроков, которых мне на войне пришлось пережить немало.
После обеда за бойцами приехали из саперного батальона, а я остался до следующего дня.
Вечером пошел дождь. Такие капризы природы в здешних местах не редкость. В состоянии душевного расстройства пошел я к Дусе, хотя уже простился с ней накануне. Добирался я в кромешной тьме и провалился в какую-то яму, зачерпнув воду через край сапог. Дуси не было дома, но хозяйка пустила меня в ее комнату и предложила обсушиться. Через несколько минут пришла Дуся. Она ни чего не расспрашивала. Помогла мне разуться, быстро простирнула портянки и устроила их сушиться у маленькой печурки. Мирно потрескивали дрова. Мы молчали. Дождь, зимний дождь, ледяной, пронизывающий, секущий, стучал в окна все сильнее и сильнее.
Простились мы как близкие-близкие люди, разлучающиеся надолго, навсегда. Горьким и жгучим был наш единственный и прощальный поцелуй.
Трофеи и погоны
Самое страшное было, как доложить в штабе о событиях в Малой Вишере. Я передумал много вариантов, но так ни к чему и не пришел. Набрался смелости и, получив разрешение:
- Войдите, - перешагнул через порог.
- Товариш майор... - И осекся. Начальник отдела инженерных войск штаба армии был уже подполковником. Встретивший меня очень строгим взглядом подполковник увидел мое замешательство и явно смягчился.
- Простите, товарищ подполковник, - упавшим голосом произнес я.
- Что же ты, лейтенант? Недосмотрел? - с досадой, но без угрозы спросил подполковник.
Я понял, что ему также очень не хочется, чтобы история с сержантом-самострелом получила огласку.
- Откомандирую тебя на несколько дней в трофейный отдел, а там и направление в часть получишь. Уже наметились две вакансии.
Не без труда нашел я стоявшую на отшибе избушку трофейного отдела. Отдел состоял из двух человек: начальника отдела - майора - и его "штата" в одном лице старшего лейтенанта. Люди эти были совершенно не схожи между собой, но уживались превосходно. Общее в них было то, что оба пожилые и взяты из запаса.
Майор был крупный сильный, несколько неуклюжий мужчина с громким густым голосом. Поведения простецкого. Характером добродушен. Ко мне сразу отнесся покровительственно, по-отцовски. Старший лейтенант был из "бывших": поручик царской армии, дворянского роду. Среднего роста, хорошо сложенный, с аристократическим мраморно белым лицом, с густыми русыми с малой проседью волоса ми. Говорил четко, правильно, красиво. Казалось, что его баритон поставлен как у хорошего певца.
Мне отвели угол за перегородкой, -где была "спальня". Майор был главной "движущей силой". Он без конца куда-то бегал, ездил. Старший лейтенант постоянно находился в отделе, вел всю бумажную канитель, телефонные переговоры. Работы им хватало. Главная задача состояла в поиске и отправке в тыл металлолома. Задаче этой уделялось большое внимание. Командующий 59-ой армией генерал-лейтенант И.Т.Коровников упоминает в своей книге "На трех фронтах", что Военный Совет армии "поддержал также инициативу молодежи по сбору трофейного оружия и военного имущества. Только в одной 377-ой дивизии комсомольцы собрали на нейтральной полосе много шанцевого инструмента, немецких автоматов, станковых пулеметов и прикатили противотанковую пушку".
Моя задача состояла в ежедневном обходе отделов штаарма с целью сбора сведений о возможных источниках металлолома. По утрам майор, собираясь в поездку, грозился взять меня с собой, так как где-то что-то нужно взрывать, но тут же успокаивал:
- Плацдарма тебе не миновать, так что покантуйся у нас ещё немного.
Я составлял карту с пунктами нахождения различного имущества и металлолома, заполнял какие-то журналы. Мне хватало времени, чтоб сочинять стихи Дусе:
На крылечке березовом
Ты осталась сама,
К ножкам маленьким розовым
Подбирался туман.
И пока за туманами.
Видеть мог я твой дом,
Ты надежды обманные
Посылала платком.
Стихи были плохим подражанием известной песне, и я сам в этом убедился тотчас же после их написания. Всегда с благодарностью вспоминаю своих родителей, которые не препятствовали моему пристрастию к сочинению стихов, но очень тактично научили меня понимать и ценить стихи. Поэтому я никогда не пытался печатать свои "произведения", зная их слабость.
По вечерам долго не ложились. Разговоры больше всего касались "всеармейской" темы о женщинах. Вернее, майор не признавал женщин, говорил лишь о бабах, а старший лейтенант вспоминал пикантные истории из своей до революционной жизни. Я по своему незрелому положению среди этих "зубров" помалкивал. Между тем речи более всего были адресованы мне, как свежему слушателю.
Майор смаковал подробности интимных отношений, на зывая все своими именами. Меня это угнетало. Что вся армейская среда пропитана матом - с этим я примирился, как с неизбежным злом. Но никак не мог привыкнуть к серой штампованной ругани, когда без всякой причины, без выражения, "чувств никаких не изведав", а просто как жвачку тупо повторяют на каждом шагу одни и те же матерные слова. Я вырос в Одессе, в порту, в Иностранной гавани. Там не было беззубого мата "просто так". Безликий мат считался унизительным, присущим деревенским "жлобам". Ругались в порту по какому-нибудь поводу и с конкретными изъяснениями. Поскользнулся, например, грузчик на трапе или, хуже того, уронил мешок весом в 70 килограммов, вот тогда он разряжался. Доставалось и трапу, и мешку, башмакам и погоде, и, конечно, всем ангелам и архангелам, апостолам и самому господу богу, предкам и потомкам во всех коленах. Сам я ругался крайне редко, и, как говорили мои друзья, мне это "не шло".
Совсем иначе рассказывал бывший поручик. Нецензурные слова ему были не нужны. Он увлекал фабулой и чувством.
- В 1913 году был я произведен в офицеры. Вечера проводил чаше всего в Мариинском театре и, как мальчишка, а я и был мальчишка, влюбился в популярную актрису. Носил ей цветы и на сцену, и за кулисы, писал стихи, но она меня не замечала. Тогда я решился: спрятался среди разбросанных декорации и, когда схлынула толпа поклонников и артистов, ворвался к ней в уборную и упал перед ней на колени. Актриса уже собиралась уходить и милостиво разрешила мне проводить, ее. Жила она в гостинице. Я был допущен в святая святых для меня - в ее комнаты. Конечно же, заказал ужин с шампанским. В общем я остался у нее, но она потребовала от меня обязательства, что* я оправдаю себя как мужчина. "Подумайте, - предупредила она меня. - Я не потерплю слюнявого юнца". Сгорая от страсти, я согласился на все условия. Увы, я потерпел полное фиаско и был изгнан с позором. Как она меня обо звала, да ещё выставила в коридор, куда сбежалась прислуга. Я мчался по предрассветным улицам Питера, чувствуя страшное унижение. В театр я больше ни ногой. И любви как не бывало.
В трофейном отделе застала меня кампания по замене петличных знаков погонами. Указ о введении в Красной Армии новых знаков различия был издан 6 января 1943 го да. Практически в 59-ой армии эта замена проводилась в феврале. Казалось, время совсем не подходящее для таких реформ. Шло самое решающее сражение Великой Отечествен ной войны - Сталинградская битва. До погонов ли? Но это был жест уверенности, отметающий всякое сомнение в силе и величии Красной Армии, в ее несокрушимости, в ее способности побелить. Весь мир почувствовал это. Многие говорили, что только Сталин мог решиться на такой шаг. Оперативность была исключительная. В течение нескольких дней погоны надела вся армия. Подавляющая часть воинского состава восприняла введение погонов как должное. Молодые офицеры - плеяда лейтенантов - говорили о традициях русской армии, о поручике Лермонтове, о чести погона, о дуэлях и о всякой романтике. Среди старшего поколения, особенно среди тех, кто участвовал в гражда нской войне, были недовольные. Хмурились, брюзжали:
- Рубали мы золотопогонников, а теперь я сам должен напялить эти погоны, как будто я беляк какой-то...
Я вспомнил, как в 1929 году, когда наша семья жила на станции Застава 1-я под Одессой, отцу подбросили в сарай пару старых красных солдатских погон. Отец занимался в сарае своим любимым делом - переплетал книги. Откуда ни возьмись пришли с "проверкой", представители власти и сразу же обнаружили погоны. Отца забрали. Спасло его то, что он жил на Заставе ещё с дореволюционно го времени, был учителем и директором местной школы и никакого отношения ни к какой армии не имел. Придраться было не к чему. Причина, как позже выяснилось, была в том, что какому-то начальнику нужна была квартира. Нас все-таки переселили поглуше и похуже.
Погоны прижились быстро. Не обошлось без происшествий. Некоторые офицеры пробовали щеголять в повседневных "золотых" погонах на переднем крае и стали добычей немецких снайперов. Более того, немцы использовали этот момент и охотились за офицерами, не трогая солдат: не против солдат, мол, воюем, а только против командиров- коммунистов.
Среди офицеров велись разговоры, что на этом реформа не кончится, что будет введено обращение "господин" и прочее. Больше всего неувязок при введении погон было у политсостава. В связи с упразднением института Военных комиссаров в октябре 1942 года происходила переаттестация военно-политических работников. Некоторые долго оставались неаттестованными и при введении новых знаков не получали права на их ношение. Я встречал ещё такого командира без погон с тремя "кубарями" в петлице весной 1944 года.
Старший лейтенант навесил на плечи погоны, такие же, какие он носил, будучи поручиком. Он говорил:
- Совсем те же, только новенькие.
Я написал ему в журнале:
"В Трофейном отделе Мы погоны надели
Провожали меня "трофейшики" на плацдарм, как общего сына.
Впоследствии, бывая в штаарме, я не забывал навестить их.
ПЛАЦДАРМ
В марте 1943 года я получил, наконец, "постоянную прописку" - назначение командиром взвода в 440-й отдельный саперный батальон 377-й стрелковой дивизии. Дивизия стояла на плацдарме.
Мне повезло: на рассвете ещё затемно я доехал на попутной полуторке к уже знакомой переправе. Машина остановилась, не доезжая моста у развалин Селишенских казарм. Из кузова выгрузили несколько тяжелых ящиков, и полуторка тотчас же ушла. Здесь задерживаться было не безопасно. Местность хорошо просматривалась противником. Имея опыт, я предупредил часового у моста, что жду попутчика в 377-ю и ушел в укрытие возле стен казармы среди густых зарослей.
Селишенские казармы, находящиеся в 54 км севернее Новгорода на правом берегу Волхова, были построены стараниями графа А.А.Аракчеева в 1820 году как одно из военных поселений. Спору нет, что аракчеевщина тяжелым бременем легла на русских людей. Все это правда. Но вот постройкам Аракчеевским, что зданиям, что дорогам - цены нет, столь они прочны и надежны. И в эту войну в этой глухой местности сослужили они нашей армии службу верную. Многими бомбежками и обстрелами тяжелыми снарядами перекрытия и часть стен казарменных были повреждены, но огромные подвалы с массивными сводами сохранились и использовались как перевалочный склад для снабжения войск на плацдарме. Сохранилась выступающая вперед колоннада главного входа, дверные и оконные проемы с полукруглыми верхними сводами. Лаже изувеченное — это здание позволяло представить себе его стройность, строгость и красоту.
Дорога к Селищам представляла собой отремонтированный отрезок старой, действовавшей еще при Аракчееве, Большой московской дороги: на правобережьи она шла к Малой Вишере и далее на Москву, а на левобережьи - к Спасской Полисти и далее на Ленинград.
Вскоре подошел ко мне попутчик. Им оказался замполит 440-го ОСБ капитан Хангильдин.
- Уж не к саперам ли? - спросил он.
- К ним.
- И наверное в 440-й?
- Да. Как Вы определили?
- Мы давно ждем взводного. А в штабе сказали, что уже назначен.
День выдался удачный. Выглянуло неяркое раннее весеннее солнце, предвещая оттепель. На переправе было спокойно. Мы быстро проскочили мост, прошли заснеженную полосу надпойменного луга, за которым поднималась неровная стена черного леса.
Капитан мне понравился. Он располагал к себе простым дружеским обращением. Был он средних лет, порядка тридцати пяти. На смугловатом лице его выделялся широкий рот и темно-карие веселые глаза. Он часто улыбался, показывая крупные целые с легкой желтизной зубы. Башкир по национальности, он говорил с легким акцентом.
Здесь я должен отвлечься от своего повествования и заняться описанием того, что представлял собой плацдарм против Селишенских казарм на западном берегу Волхова. 1 Природные условия, окружающая среда существенно влияли на военные действия, как на плацдарме, так и на всем Волховском фронте.
Река Волхов берет свое начало в озере Ильмень, течет по древне-ледниковой долине на север на протяжении более 220 км и впадает в оз. Ладожское. Ширина реки в районе Селиш около 200 м. Она достаточно глубока для судоходства. С ноября по апрель скована льдом.
В конце 1941 года - начале 1942 года советские войска, освободив Тихвин и преследуя противника, вышли на реку Волхов и вблизи Новгорода с ходу форсировали ее захватив плацдарм, который действовал с января 1942 года по январь 1944 года. Плацдарм начинался в 15 км к северу от г. Новгорода у д. Теремец и простирался далее вниз по течению Волхова на 30 км до д. Дымно. На глубину, то есть к западу от реки, плацдарм имел 8 км.
Когда наши войска заняли плацдарм, стояли лютые морозы, достигающие 30-35 градусов. Нужно было искать спасение от холода. От тамошних деревенек ничего не осталось, кроме их названий на карте. Попробовали окапываться, но на глубине 50-60 см появилась вода. Пришлось строить хвойные шалаши, обкладывать их снегом и обливать водой. В этих ледяных убежищах и спасались. Передвижению мешал довольно глубокий снег. Сильные морозы временами очень резко сменялись оттепелями с дождями. Не лучше было и в другие времена года. В 1942 году в этих местах находился писатель Муса Джалиль - он был корреспондентом газеты 2-й Ударной армии "За отвагу". В письме жене 20-го мая он писал: "Мы на самом трудном участке фронта. О боях не стану распространяться. А природа - ужасная, кругом сплошной гнилой лес и болота. Болота, болота, болота!.. Ходим по колено и по пояс в грязи и по болотистой воде. Наши цветущие края, где текут серебряные ручьи, Волга, Кама, Белая, где цветут яблони, черемуха, вишни - нам только снятся. По сравнению с той природой этот район - просто помойная яма!.. Такую грязь, таких болот я никогда не видел".
Более строго, но не менее впечатляюще описывает эти края маршал К.А.Мерецков: "Я редко встречал местность, менее удобную для наступления. У меня навсегда остались в памяти бескрайние лесные дали, болотистые топи, залитые водою торфяные поля и разбитые дороги. Трудной борьбе с противником сопутствовала не менее трудная борьба с природой. Чтобы воевать и жить, войска вынуждены были строить вместо траншей дерево-земляные заборы, вместо стрелковых окопов - насыпные открытые площадки, на протяжении многих километров прокладывать бревенчатые настилы и гати и сооружать для артиллерии и минометов деревянные платформы". И далее: "Вколотив в болото сваи, бойцы крепили к ним пол. Этот пол через несколько дней, как правило, уходил под воду. Тогда строили новый, а внутри блиндажа под самым потолком настилали палата, на которых лежали наши воины, ведя огонь через прорубленные отверстая - амбразуры. После дождя приходилось перебираться на крышу. Блиндажи превращались в островки, на которых советские воины честно несли боевую службу".
Плацдарм был покрыт преимущественно мелколесьем - густой, непролазной, но чахлой порослью осины, березы, ели, разных кустарников.
Для постройки дерево-земляных заграждений трудно было найти поблизости подходящий лес. Приходилось вязать из прутьев фашины, а из фашин строить двухрядные заборы, между которыми забрасывалась грязь. В таких местах невозможно было отрыть даже отхожий ровик и естественная надобность составляла проблему. Бойцы приспособились оправляться на лопатку и накопление выбрасывать в сторону фрицев, сопровождая свои деяния непередаваемыми комментариями. И, конечно же, дороги, вернее, бездорожье. Полное. Беспросветное. Повсюду приходилось делать сплошные жердевые или даже бревенчатые настилы. Помню, что в один из полков мы настилали дорогу бревна ми 16 раз, и все 16 настилов один за другим в течение года ушли в топь. В слабом болотистом грунте оседали ДЗОТы, тонули артиллерийские позиции.
К.А.Мерецков вспоминает, что внезапная оттепель, неожиданная для января, превратила поросшие кустами кочковатые ледяные поля в грязное месиво.
Более чем через 40 лет в мае 1985 года приехали однополчане к местам боев на плацдарме. Остановились мы в деревне Трегубово, которая находилась в войну на самом переднем крае, неоднократно переходила из рук в ру ки, но все же удерживалась немцами.
Поутру пошли на встречу с учениками. Пришлось нам добираться к новопостроенному зданию школы по дощечкам, под которыми так знакомо хлюпала ржавая вода. Как заще мило сердце. Ярче всего напомнила плацдарм хлюпающая вода.
21-го мая 1943 года я писал Нине Карасевой: "Обрадовался как ребенок, когда увидел пыль. Да, просто старую пыльную дорогу, на которой не было воды. Уже восемь месяцев я не видел сухого места в этих краях и поэтому пришел в восторг от такого прозаического зрелища".
Держать оборону на плацдарме приходилось, как сказали бы теперь, вахтовым методом: периодически сменяя бойцов переднего края. Но у этого метода был большой недостаток: для смены не хватало людей, и поэтому "вахту" приходилось нести одним и тем же солдатам днями, неделями, а иногда и месяцами.
Казалось нам, что нет горше земли, чем в долине Волхова. Конечно, не все было безрадостно в этой суровой местности. Редко где можно встретить такое буйное изобилие ягод, как в Приильменской низменности, по которой протекает Волхов: голубика, черника, малина, еже вика, княжевика, костяника, брусника, клюква... Однажды по неведению прилег я в густой траве и сильно таки попортил только недавно полученную офицерскую форму, на которой отпечатались темные пятна от раздавленных ягод черники.
На водоразделе рек Волхова и Луги расположено гигантское Тесово-Нетыльское болото. С одного гектара здешних болот можно собрать до 200-300 кг клюквы.
Да еще отмечу, что Волхов - река рыбная. Как-то глушили мы рыбу под Званкой, бросая с лодки пятикилограммовые заряды. Всплывали поднятые со дна огромные весом до 6 кг лещи, старые, покрытые какой-то ржавой коркой, обсыпанные ракушками, облепленные илом. Были они малосъедобны, но ловля их была событием в нашей армейской жизни, тем более, что глушили их буквально под носом у немцев. От командира дивизии прибыл специальный "посол" за этими музейными рыбинами.
Не знали мы в то жестокое время, что места эти приволховские почитались дивными, что затяжные весны и осени ценились, как чудесные явления природы. Особенно осень: погожие пригретые нежарким солнцем дни, разноцветная мозаика лесов, серо-синяя гладь Волхова, тихое течение его притоков с солнечными бликами на воде - Полисти, Керести, Вишеры. Успокаивали и пасмурные дни с мелким-мелким дождиком, когда хорошо мечтается на лес ной тропинке.
В конце XVIII столетия и в XIX столетии знатные дворяне облюбовали себе на берегах Волхова места под родовые имения.
В Званке возвел двухэтажный особняк, окруженный множеством служб, российский поэт Гаврила Романович Державин, живший здесь с 1979 по 1816 год. В этом имении он написал отрывками одно из лучших своих произведений "Жизнь Званки", в котором предсказывал:
Разрушится сей дом, засохнут бор и сад,
Не вспомнится нигде и имя Званка.
Пророчество Гаврилы Романовича во многом сбылось. Правда, имя Званка ещё вспоминается, а вот самого селения нет. На Званковском бугре ничто не растет. Ржавеют там осколки, толстым слоем устилающие бывшую усадьбу, валяются каски, пулеметные ленты и прочий металл. От церкви остался фундамент и остатки стен высотой 1-1,5 метра. Черными пустыми глазницами глядят входы в подвалы.
Заречная часть Званки граничила с землями самого сиятельного всероссийского деспота графа Алексея Андреевича Аракчеева, чье имение находилось в д. Грузино.
В Селишенских казармах располагался Гродненский гусарский полк, в котором служил в феврале-апреле 1838 года опальный поэт М.Ю.Лермонтов, переведенный сюда с Кавказа.
В старинном селе Коломно, что расположено на левом берегу Волхова против Селиш и которое упоминается в писцовой книге за 1499-1500 годы, в 1878 году жил несравненный мастер художественного очерка писатель-революционер Глеб Иванович Успенский.
По берегам Волхова в районе нынешнего города Чудово хаживал на охоту Николай Алексеевич Некрасов.
В тиши здешних мест в имении Онег, что располагалось по левому берегу Волхова ниже Муравьевских казарм (также построенных Аракчеевым) в конце XIX века родился композитор Сергей Васильевич Рахманинов.
Несколько севернее плацдарма по Волхову близ города Кириши в Сольцах в начале XIX века жил писатель-декабрист Бестужев-Марлинский.
Так что эти края были не такими глухими, как представлялось нам в войну. Но все это мы узнали потом, по том ...
Весной 1943 года на плацдарме дислоцировались шесть стрелковых дивизий, стрелковая и танковая бригады. 377-я СД, куда я следовал, занимала оборону на северной окраине плацдарма между селениями Дымно на севере и Спасская Полнеть на юге.
Передний край обороны представлял собой не замолкающую ни на мгновение зону огня. Пулевой ливень никогда не утихал. Огонь противника был настолько плотным, что на полкилометра в глубину нашей обороны растительность была срезана под один уровень, как под гребенку. Нейтральная зона между немецкими и нашими позициями, имевшая обычно 100-300 м ширины, была покрыта осколками.
У печально известного Мясного Бора, где в июле 1942 года велись ожесточенные бои для вывода 2-й Ударной армии из окружения, слой осколков был совершенно сплошным, даже трава не пробивалась.
По всей территории плацдарма немцы вели методический артиллерийский обстрел, а временами производили внезапные огневые налеты с помощью артиллерии разных калибров, причиняя нам немало беспокойства.
Летом 1943 года штаб 377-ой СД подвергся настолько сильному артналету, что его пришлось перенести в более надежное мес то. "Музыка" переднего края никогда не замолкала. И лишь во второй половине 1943 года, когда наша артиллерия начала получать достаточное количество снарядов, немец несколько присмирел, так как после каждого сильного обстрела плацдарма наши артиллеристы отвечали губительным огнем по уже засеченным позициям немецких батарей.
Оборона плацдарма никоим образом не являлась "классической" позиционной войной - стационарным сидением в окопах с традиционными перестрелками и разведками. Постоянно велись ожесточенные бои за каждый холмик, за каждый клочок земли.
Важнейшей задачей являлся захват возвышенностей, на которых, естественно, располагались населенные пункты. Недаром в армейском лексиконе есть выражения: "Командные высоты", "Овладеть высотой". Владеющий высотой при общем равнинном характере местности имел преимущество в наблюдении, в контроле за дорогами, в корректировке огня, в оборудовании позиций, в условиях быта, на конец.
Особенно ожесточенные и многократные бои велись за важнейший опорный пункт плацдарма Званковский холм, имеющий высоту 40 метров и расположенный на левом берегу Волхова непосредственно у реки. Этот холм доминировал на местности и позволял врагу вести обзор полосы нашей обороны на глубину до 25 км. Высота переходила из рук в руки, но ценой огромных потерь немец все же удерживал Званку. Здание на холме было разрушено: обломки его накрыли мощным чехлом подвалы, в которых немцы оборудовали опорный наблюдательный и огневой пункт, практически непробиваемый нашими огневыми средствами, разве лишь прямым попаданием авиабомбы.
Маршал К.А.Мерецков пишет о Званковском опорном пункте немцев: "Каждый день и каждую ночь холм изрыгал огонь и свинец, на многие километры вокруг сея разруше ние».
Пункт этот, как чирей на присутственном месте, за давал нашей обороне немало хлопот, ограничивая возможность дневного передвижения.
Сложная обстановка на плацдарме усугублялась еще тем, что над переправами через Волхов часами висели "костыль" или "рама" - немецкие самолеты-наблюдатели.
Во второй половине 1943 года и эти "соглядатаи" не смели столь нагло появляться над плацдармом. Набрали силу наша авиация и зенитная артиллерия.
https://proza.ru/2022/07/26/14