(Тюхтет –от самодийского Тугдет –клюквенная река)
Над речкою, как из ниоткуда, встают призрачные облачка тумана. Они колышутся и, послушные ветерку, уплывают одно за другим навстречу утру. Оно уже начинается во тьме за увалом. Еще до того, как исчезнуть последней звезде, над перекатом хлёстко ударил таймень, в лесу проверещала какая-то пичуга, просвистела пара уток. Рождался новый день…
В середине крутой излучины Тюхтета, в срубе свежесрубленной избушки открылась дверь, тихо вышел человек с ружьем. Постоял немного, зябко передёрнул плечами. Пригнувшись, сделал за угол несколько сторожких шагов к головке неширокого затона, подходившего близко к жилью. Присмотревшись сквозь кусты невысокого тальника, поднял к плечу ружьё, прицелился и нажал курок. Выстрел спугнул утреннюю тишину. На мевлководье что-то взбурлило и вспенило воду, подняв муть и грязь со дна. Заскочив в воду, человек после недолгой борьбы выволок и бросил на берег большущую рыбину, которая продолжала биться в траве у воды.
-Ну, ты, рыбак, даёшь, уже и в лужах такую рыбу ловишь. Считай, что целый крокодил, - восхищённо хлопнул по плечу Николая выбежавший на выстрел его шуряк Михаил. –Всё-таки скараулил это «бревно», которое тебе двое суток покоя не давало.
Вдвоём перевернули на брюхо затихшую рыбину. Даже облепленная песком и глиной, вывалянная в грязи, она впечатляла своими устрашающими размерами
- Смотри-ка, - счищая мусор с широкой рыбьей спины, продолжал шуряк, - да это таймень, а ты говорил, что, наверное, щука заходит в головку затона на ночь, или рыбьи потроха жрать. Во, да его кто-то поранил, -показывая на широкую рваную рану справа за головой, продолжал он. – Ну, кто-кто, это работа выдры, только, видно, не справилась, слишком велика добыча. Вот он из ямы и заходил на ночь в затонное затишье, здесь ему полегче было. А друг-то его всё утро над сливом у переката хариусов гоняет. Слышишь, опять шлепотит, - показал в сторону плёса. - Теперь один остался, грустно ему будет. Они ведь всегда парой, что ленок, что таймень. Всегда вместе.
Вытащив добычу на чистую речную косу, выпотрошили её. Сделали продольный надрез вдоль всего позвоночника, «развернули» гиганта на две пластушины. Глубокими надрезами ёлочкой-насечкой прошли каждую, густо втёрли в надрезы крупную соль, и вновь сложили половинки вместе. Положили в тени на длинную кедровую пластину, сверху обвернули мокрой мешковиной и тоже засыпали солью. За сутки просолится, будет готов таймений балык. Пока возились с рыбиной, единодушно решили, что килограммов двадцать она вытянет.
- Считай, что одна торба рыбы у нас домой есть. Остаётся потом наловить хариусов ещё одну, и план мы с тобой выполним. Будет, что тащить через болото к Амылу, пропади оно пропадом. Всё на своём горбу, всё через пуп, а здоровья это не прибавляет. И по-другому никак – надо.
Что надо – это было понятно обоим. Дома – семьи, дети. А на дворе 1963 год. На зарплату сильно не зашикуешь, приходилось и хозяйство держать, и сельхозналог платить. Сенокос, заготовка дров – всё руками, всё через них, родимых, проходило.
Вот уже четыре дня они рубили избушку. Вырвались после сенокоса «отдохнуть» в тайге. До Второго Просвета приплыли в лёгкой лодочке-долблёнке с мотором «Стрела». Целых пять лошадиных сил – плыли больше полдня, но всё же не на шестах. Потом пешком по тропе через Большое Тюхтетское болото полтора часа – и они на месте.
Это место было присмотрено Михаилом давно. Он после армии работал в геологоразведке на Нижнем Амыле, бывал на прииске Петропавловский. Большой Тюхтет и Малый излазил «от» и «до». Здесь когда-то они били пробные шурфы. Большой массив кедрача на левобережье обещал кедровый орех, здесь же были поляны черники, ну, а клюквы – просто пропасть. Сами Тюхтеты кишели хариусом, ленка и тайменя тоже было в достатке.
По берегам Амыла и на самой реке промхозовские бригады ловили рыбу, собирали орех, заготавливали клюкву, островные грузди. Сюда же практически никто не захаживал, здесь, считай, всё твоё: и ягода, и рыба, и мясо.
За несколько лет они обжились здесь. Раза два-три за лето приходили за хариусом. В августе-сентябре собирали и перерабатывали шишку, добывая кедровый орех, рвали клюкву. А вот избушки здесь у них до сих пор не было. В дупле старого кедра они прятали палатку, удочки, нехитрую утварь. Каждый раз по приходу натягивали палатку на двухрядный сруб, чтобы можно было ходить в полный рост. Но палатка есть палатка, даже если и с печкой. То жарко, то холодно, нет полноценного отдыха ночью, особенно осенью. Давно подумывали об избушке, но всё откладывали.
Нынче решили твёрдо: строим жильё. А решили в июне, когда пришли после половодья сюда первый раз на рыбалку. Их захоронку, похоже, ещё весной, когда голодуха, разорил медведь. Вытащил из дупла и разорвал в лоскуты палатку, раскидал котелки, чашки, удочки. Изгрыз приклад у ружья, которое всегда прятали здесь (не таскать же каждый раз через болото, и так ноши всегда тяжёлые). В общем, навёл такой «шухер», что мама не горюй.
В этот раз по приходу насторожили на супостата петлю. Здесь в округе он хозяйничал один. По следам было видно, даже когда они жили здесь, постоянно крутился неподалёку, и иногда по ночам близко подходил к становищу. Утром, бывало, даже оторопь брала, когда буквально в десятке метров от костра, за кустами, видели свежие ночные «лапти» своего «соседа». Что у него на уме – непонятно. То ли слишком любопытный, то ли чересчур наглый. И то, и другое им никак не подходило, поэтому надумали решить вопрос радикально. И в тайге, и в деревне тогда с подобной «публикой» не церемонились: били с лабазов на падали, на берлогах, выслеживали с собаками и уничтожали вблизи деревни, если зверь начинал драть скотину.
Проверяли настороженную снасть через двое суток. В очередной раз это планировали сделать завтра, а сегодня, коль так внезапно рано начался трудовой день (да ещё так удачно), взялись крыть крышу кедровым драньём. Его заготовили ещё в июне, а сейчас шла уже вторая половина августа. Кедровые пластины, сложенные в тени и переложенные поперечинами, отлично высохли, стали намного легче.
Само драньё очень долговечно, доски и плахи запросто могли прослужить сто лет. Достигалось это за счёт того, что не нарушалась, как бывало при пилении, структура дерева. Хорошо дерётся драньё хвойных пород весной. Они же запоздали на месяц, но всё равно заготовили сколько нужно и для крыши на избушке, и для поднавеса. Драли драньё из толстых чураков, выпиленных из ствола кедра первого или второго среза, чтобы не было в дереве суков. Основным инструментом служила изготовленная в кузнице из прочной листовой стали пластина-скоба и деревянная колотушка, плюс пять-шесть деревянных клиньев.
Настеленный потолок избушки они ещё вчера засыпали глиной, во второй половине дня управились и с крышей. Настелить нары, стёсывая иногда топором неровности плах, удалось тоже быстро. Избушка получилась достаточно просторной, всё было построено аккуратно. Кроме брёвен все дощатые изделия тоже изготовлены из кедрового дранья – и столик, и полки на стенах. Все новое радовало глаз, приятно пахло свежей кедровой смолой, а кедр в Сибири –благородное дерево, царь тайги, кормилец.
Оставалось установить железную печку. Её давненько вместе с жестяными трубами притащили на себе через болото, ставили в палатке. Трубу решено было вывести не через потолок и крышу, а в боковую стену. В брёвнах сруба загодя выпилили отверстия, осталось закрепить только жестяную разделку, вывести саму трубу. На начало сентября планировали собирать клюкву и рыбачить, так что печка была ой как нужна.
Уставшие, но довольные тем, сколько сделали, ужинать у костра сели рано. Быстро поспела уха из таймешатины – для неё у рыбины отрубили хвостовую часть. Хвост торчал из котелка широкой лопатой, бросили в уху и тайменью печень, и сердце величиной чуть ли не с треть кулака. Голову хищника с устрашающими зубами решено было доставить домой как трофей. После ужина, сытые и распаренные горячей обжигающей ухой, долго пили чай со смородиной, строили планы на завтра. Часов в десять вечера упали на новые нары в новой избушке и уснули, как убитые.
А из-за тёмной гряды-водораздела медленно-медленно поднималось зарево гигантского пожара, равномерно захватывающего горизонт. Свет постепенно усиливался. Появились первые проблески яркого пламени сквозь редколесье вершины гряды. И оттуда выплыла огромная луна, озарив блеклым светом округу. Поднимаясь всё выше и выше, луна медленно плыла над таёжной речной долиной. Вот она достигла зенита и зависла над речкой, как будто присматриваясь, что там делается.
А здесь на добычу уже вышли ночные хищники. Они тоже неслышно бродят всюду по закрайкам болот, по перелескам, шныряют по кустарникам. Всю ночь тревожно спят их жертвы. Что бы ни происходило, но пульс жизни ни на минуту не затихает ни ночью, ни днём, с той лишь разницей, что ночью все трагедии разыгрываются тайно, даже жертвы предпочитают умирать молча, а днём – на глазах у всех. В тайге жизнь и смерть ходят рядом.
Утро выдалось просто на загляденье – ясное, тёплое, безоблачное. И всё вокруг было под стать этому прекрасному утру – голубое, зелёное и золотистое. В лучах солнца вспыхнули берёзовые перелески по закраине болота. На них уже легла осенняя желтизна.
Птицы, грызуны куда –то озабоченно спешат – все заняты приготовлениями к долгой зиме. Эти уже осенние дни (в долине Тюхтетов среди болот и вечной сырости осень всегда начинается раньше) для всех полны заботы.
Строили планы на этот августовский день и хозяева избушки. Во время завтрака, а завтракали разогретой ухой, решили утром сходить и проверить петлю-ловушку (это рядом в кедраче-метров пятьсот), убрать её, если пустая, потом – установить печку и немного порыбачить поблизости. Во второй половине дня ближе к вечеру – выдвигаться через болото к лодке и – домой, в Андреевку.
Когда пошли проверять ловушку, взяли ружьё и топор, но надежда на удачу была слабой. Когда настораживали петлю и делали над ней шалашик, в качестве приманки положили найденные на краю болота у тропы остатки пира росомахи: козлиную голову, остатки шкуры, часть плохо обглоданных костей и немного кишок. Смотрелось маловато, для медведя нужен был хороший «душок» от тления, чтобы он его учуял и пришёл. Предыдущие две проверки оказались пустышкой, сегодня (была такая думка), наверное, будет так же.
Шурин Михаил, который с ружьём на плече шёл впереди, не доходя метров ста до петли, вдруг остановился.
-Слышишь? Не оборачиваясь, спросил Николая. Однако, попался, треск там какой-то.
Попытались разглядеть, что там впереди, но мешали стволы деревьев и невысокий хвойный подрост. Теперь уже целенаправленно, стараясь не шуметь, стали медленно подходить ближе. Вот уже из-за деревьев показалась небольшая полянка на краю высокого речного яра. Только теперь она выглядела, как место побоища, когда медведи справляют свои свадьбы. Хвойный молодняк был вырван с корнем. Кусты, кочки нещадно изломаны, истерзаны и свалены в кучу недалеко от кедра, за который была привязана петля. Сам ствол был расщеплён и измочален когтями и зубами, измазан кровью. Виновника погрома не было видно. Но чувствовалось, что он точно здесь.
-За кучей залёг, наверное, - тихо сказал Николай, инстинктивно перехватывая поудобнее топор.
Они подошли уже метров на сорок, когда из-за кучи внезапно выметнулось что-то, похожее на разлохмаченный валун. Оскаленная пасть, измазанная кровавой пеной, исторгла такой гулкий и яростный рёв, что мужики споткнулись.
… Наконец-то осатаневший зверь увидел своих врагов. К запаху человека он привык давно и так, что он его не пугал. Поэтому ночью, когда пришёл на манящий запах лакомства-падали, и почуял, что здесь был человек, это его нисколько не насторожило. Лишь когда что-то наискосок через шею на грудь стало сдавливать, рванулся. Он ещё не понял, что произошло, а удавка уже затянулась в прочную петлю. Хитрый узел не сдавал ни на миллиметр. При каждом резком прыжке петля троса затягивалась всё туже и туже. И как ни метался, стараясь освободиться от удавки, как ни бросался из стороны в сторону, как ни катался по земле – ничего не помогало. Прочная жёсткая петля крепко держала в своих объятиях. Разъярённая добыча рвала и терзала всё, что попадалось под лапы. Силы быстро покинули хозяина тайги.
На миг остановившись, тяжело дыша, вывалив красный язык, он прилёг за кучей вырванных молодых деревьев. Ослабевший хищник понял, что с ним произошло, и кто установил на него петлю. И тут ветерок напахнул ставший таким ненавистным запах двуногих. С удвоенной силой и яростью зверь прыгнул из-за укрытия на чистое место, подставив себя под выстрел…
Сухой и колкий, он распорол сжатый воздух тайги, яркое пламя метнулось из ствола, невидимая пуля ударила в зверя. Чем хорошо гладкоствольное ружьё, так это своей останавливающей силой. Круглый кусочек свинца 16-го калибра затормозил хищника в полёте. Круто угнув голову под себя и вытянув вперёд передние лапы, он неподвижно распластался среди лесного хлама.
- Ещё раз?- спросил Николай, видя, как Михаил вытаскивает пустую гильзу и вставляет новый патрон.
-Похоже, и так дойдёт, видишь – по хребту мурашки бегают. Значит, готов, – щёлкнув замком, ответил напарник, закрывая ружьё. - Смотри, и уши заваливаются в разные стороны, верный признак, что готов.
- Сейчас поможешь мне его на спину перевернуть. Я начну снимать шкуру, а ты от избушки принеси пустую торбу и соль.
Начали ворочать тушу хищника, перевалили на спину, подложили с боков, чтобы не завалился на бок, по куску разломанной колодины.
- Вроде, наш сосед, судя по лапе,- продолжал Михаил, шлёпнув ножом по медвежьей подошве, и стал делать круговой надрез вкруг задней лапы.
- Чего он там, на бок, что ли, валится? Подложи что-то ещё, а то лапу из рук будто выдёргивает,- оглянулся назад и опешил. Трудно хрипя, упираясь окровавленной мордой в землю, переваливаясь на бок, зверь пытался встать.
Бросив нож, Михаил кинулся к ружью , которое оставил у кедра. Схватил, развернулся, щёлкнув курками, но Николай его опередил. С полного кругового разворота обух топора обрушился на лоб зверя и проломил его. Звук был такой, как будто пробили твёрдую заболонь дерева. Второй удар, не менее хлёсткий, поставил окончательную точку в «воскрешении» хищника.
-Вот это мы дали,- Николай сохранил самообладание.- Живого медведя хотели ободрать. Он бы нас самих разделал под орех и голыми без шкуры пустил. Хорошо, ещё не успели петлю с него снять. Ох, и быстро бы побежали, только недалеко. –Вот тебе и «мурашки по хребту», вот тебе и «доходит», вот тебе и «уши заваливаются».
- Да,-усмехнулся Михаил. –Тут у самих мурашки по хребту побежали. И уши он бы нам «завалил» точно.
Посмеялись, отходя от пережитого страха, стали смотреть голову добычи. Пуля срикошетила от толстого черепа, медведь был просто тяжело контужен. Ну, и болевой шок – стал как мёртвый. А потом «воскрес», но топор оказался надёжнее, чем ружьё – не срикошетил.
С медведем провозились до обеда, срезали и набили полную торбу мякотью, засолив её. Дома закоптят, пойдёт в пищу. Мясо, конечно, тяжеловатое и грубое, но свежее.
Шкура летняя никуда не годилась, взяли ещё желчь. Всё остальное сбросили с высокого яра (он был рядышком) под огромный заломник-нанос, где бурлила вода. Не хотелось, чтобы на останки сородича пришёл его собрат, сожрал их и стал у них новым «соседом».
Пришли к избушке, плотно пообедали – через болото идти с грузом нужны силы. Прибрали всё после стройки, сложили под нары оставшиеся кедровые пластины. Пилу и топор оставили в избушке – они теперь там постоянно; перемыли посуду, подмели пол – стало намного уютнее. Это их дом, сделанный своими руками. В три часа пополудни, загрузившись тяжёлыми торбами, вышли на болото. В полшестого вечера были у лодки, к девяти –дома, в деревне.
По дороге договорились, что не будут рассказывать своим деревенским, как неправильно «рыбачили» тайменя ружьём, а медведя неправильно «добывали» топором. Всё равно ведь не поверят. Но, главное, они-то знали, что это – было, и что это –возможно. А они, живые и невредимые, яркое тому подтверждение.
Александр Михайлович Моршнёв