В беседе с авторами монографии «Лики воспринимающего разума» было затронуто несколько аспектов, касающихся когнитивной активности человека и различных подходов к её изучению. Авторы монографии, отталкиваясь от подхода «4-E Cognition», представили различные «лики» восприятия и познания – феноменологический, поэтический, антропологический, социальный, – одновременно и показывая их специфику, и отстаивая идею об их взаимодополняемости и единстве. Мы обсудили с авторами методологические аспекты телесно-ориентированной эпистемологии, неразделённость познающего и познаваемого, перспективы проекта когнитивной поэтики и разработки в области когнитивной антропологии.
– Ваша монография объединяет широкий круг тем, связанных с когнитивной активностью человека. Расскажите, как эти темы сочетаются между собой? Дополняют ли они друг друга или же представляют принципиально различные «лики» разума?
Бескова И.А.: Говорят –«сколько людей, столько мнений». Представляется, что по отношению к анализу феномена восприятия эта поговорка особенно актуальна. В моем понимании, сам способ индивида смотреть на мир включает в себя многие глубинные пласты обусловливания воспринимающей личности: не только физиологические, генетические, характерологические, но и социокультурные, средовые, мировоззренческие и коренящиеся в индивидуальной истории становления и трансформации личности. Всё это делает каждого смотрящего неповторимой версией воплощаемых в нём и через него качеств, свойств, способностей – в том числе способности видеть мир и взаимодействовать с ним. И вся эта экзистенциальная целостность оказывается обращена к постижению модусов существования человека и мира, а также способов эффективного налаживания взаимодействий между собой и окружением (природным и социокультурным).
В аналитике воспринимающего разума я исхожу из убеждения, что сам способ миросозерцания предзадаёт, определяет не только то, что человек выделит в качестве значимого содержания, но и ту грань реальности, которой мир развернется по отношению к индивидуально настроенному сознанию. А это значит, что сколько бы вопрошающих инстанций (в формате индивидуированных познающих субъектов) ни развернулось, грань реальности, открытая каждому, будет неповторима.
Исследования в области когнитивной психологии показали, что восприятие человеком внешних событий, процессов, явлений (экстероцепция) сопровождается самовосприятием воспринимающего (эго-рецепцией), что и обеспечивает наличие некой устойчивой позиции мировидения в постоянно изменяющейся среде. В частности, в экологической теории зрительного восприятия Дж. Гибсона такой устойчивой точкой отсчета в потоке постоянно меняющегося объемлющего светового строя выступает позиция глаз воспринимающего, которая если и меняется со временем, то в обычных условиях плавно и предсказуемо. В когнитивном пространстве субъекта познания образ собственной личности (самости, собственного «Я»), имеющий в основе своей относительно устойчивую совокупность личностных черт, предпочтений, пониманий, ориентаций субъекта, играет роль точки отсчета в системе координат, по отношению к которым новый индивидуальный опыт распознаётся, регистрируется и осмысливается.
Таким образом, можно сказать, что каждая распознающая система не только представляет собой неповторимую и в полной мере невоспроизводимую целостность, но и формирует уникальную в своей определенности точку отсчета в восприятии и истолковании мира существования, включая не только внешние впечатления, но и способы видеть самого себя как носителя способности воспринимать.
Всё это дает мне основания заключить, что сколько бы людей ни рассматривали феномен восприятия, их видение, основывающееся на неповторимом и уникальном характере их личностного опыта, их физиологических и генетических обусловленностей, их культурно-исторической и средовой принадлежности, породит персонализированные картины исследуемой способности. Поэтому представленные в данной монографии понимания – это, безусловно, личностно-специфицированные позиции. Тем не менее, полагаю, они имеют и то общее, что связано с наличием у авторов единого видения природы имеющегося и единого подхода к стилистике решения исследуемых проблем. Истоки подобного единства – в опоре на феноменологию творчества, неразрывно соотнесенную с логикой генерации новых смыслов в когнитивном процессе и в акцентировании не столько всеобщего и повторяющегося в нем, сколько неповторимого, спонтанного, нерутинного, теснейшим образом сплавленного с той составляющей природы человека, которая «заточена» на креативную направляющую в модусе восприятия и репрезентации опыта.
Моркина Ю.С.: Конечно, главы, написанные нами, дополняют друг друга. Если Ирина Александровна делает акцент на неразделенности познающего и познаваемого, товопрос о выборе между категоризацией при восприятии поэтического произведения или восприятии непосредственном (недуальном) поднимается в моей главе в связи с концепцией Р. Цура. Показано, что при анализе восприятия поэзии индивидуационному состоянию отделенности субъекта восприятия от объекта Р. Цур предпочитает де-индивидуационное состояние слитности всего со всем и растворенности «Я» в окружающем, – состояние, которого добивались буддистские монахи и христианские отшельники. Он считает, что понял механизм вхождения в это состояние при помощи некоторых поэтических приемов, например, манипуляции с дейксисом (то есть словами и выражениями, имеющими смысл только в их отношении к месту или времени). Рассмотрение когнитивной антропологии Станиславой Андреевной затрагивает тему когнитивных наук, к которым можно причислить и «когнитивную поэтику». Исследования Станиславы Андреевны непосредственно дополняют мои исследования.
Филипенок С.А.: Наша монография посвящена когнитивному и эпистемологическому анализу человеческого восприятия и его роли в творческой активности, и я полагаю, что мы, как члены единого авторского коллектива, затронули различные аспекты этой общей для нас проблемы. Восприятие рассматривается в качестве неотъемлемого фактора творчества, которое, в свою очередь, определяется нами как смыслопорождающая деятельность сознания. Мы исходим из единого понимания творчества как созидания новых культурных смыслов. Можно сказать, что описанные нами «лики» воспринимающего разума дополняют друг друга, формируя целостное представление о человеческой способности к восприятию, выступающей непременным условием творчества. Ирина Александровна разрабатывает логико-методологическую основу анализа восприятия с помощью методологии бинарного/недвойственного истолкования явлений действительности. Юлия Сергеевна исследует ту конкретную область человеческой деятельности, в которой, пожалуй, наиболее ярко проявляется творческий характер восприятия – область литературоведения и поэтики. Я, опираясь на достижения когнитивной антропологии, изучаю проблему эпистемологии, которая, по моему мнению, имеет фундаментальное значение для понимания восприятия, – проблему соотношения и взаимодействия универсальных и индивидуальных когнитивных структур.
– В предисловии к монографии, написанном Н.М. Смирновой, отмечено, что каждый из разделов показывает приверженность авторов к позиции телесно-ориентированной эпистемологии. Каковы ключевые аспекты этого направления в эпистемологии? В каком отношении оно находится к другим современным направлениям (социальному, эволюционному, культурно-историческому и проч.)?
Бескова И.А.: Это сложный и многогранный вопрос. Телесно-ориентированная парадигма в эпистемологии пришла на смену долгое время безоговорочно доминировавшему изоляционистскому принципу в истолковании когнитивных феноменов в целом и природы сознания в частности. Однако же, в моем понимании, до сих пор совершенно адекватная идея об «отелеснённости» восприятия, мышления, познания проводится не настолько последовательно, насколько необходимо. Это нетрудно заметить, если обратить внимание на мировоззренческое обрамление телесно-ориентированного подхода. Когда постулируется «связь», соотнесенность когнитивно-перцептивных процессов и форматов их представленности в телесной сфере, упускают из виду слой методологических презумпций, лежащий в основании такого видения. Ведь говоря о связи чего-то с чем-то, о выражении чего-то в чем-то, неявно подразумевают изолированность и самостоятельное существование соотносимых инстанций: они лишь тем или иным образом связаны между собой, но не находятся в состоянии слитости, сплавленности в единое целое. Невозможно рассуждать о представленности одного начала в другом, об их совместной эволюции без того, чтобы тем самым не оказалась актуализирована установка их субстанциализирующего и изолирующего истолкования. В результате тезис о неразрывной связи этих начал (mind/body), об их сопряженном формировании, функционировании и развитии превращается в декларацию о намерениях исследующего, вместо того, чтобы стать регулятивным принципом построения инновационной картины реальности.
Но практически осуществляемое постулирование соотносимых оснований как самостоятельно бытийствующих исходных данностей – далеко не самое худшее, что происходит при неосознавании методологических оснований декларируемых положений. Фокус в том, что соответствующие инстанции («ментальное»/«телесное», «субъективный опыт»/«его нейрологические основания») – по факту их изолированного постулирования – оказываются еще и противопоставлены друг другу, поскольку мыслятся принадлежащими противолежащим сферам человеческой экзистенции: «материя/сознание», «дух/плоть». Тогда получается, что в самом основании телесно-ориентированного подхода оказывается заложено методологическое противоречие: с одной стороны, в свете изолированного противопоставляющего истолкования соотносимых инстанций мы их исходно, до всякого анализа, обособили, определив как субстанциализированные противостоящие друг другу предметности, с другой, – волею исследовательского разума, уловив несогласованности и несостыковки картины мира, возникающей на такой платформе, – пытаемся искусственно, поверхностно воссоединить. Но так реализуемая операция воссоздания целостности по следам утраченного изначального единства ни в коей мере не компенсирует издержек совершённой на первом этапе искажающей трансформации диссоциирующего понимания экзистенциального единства человеческой природы, выступая лишь эрзацем изначальности дробимого целого.
Поэтому чрезвычайно важно быть внимательными в отношении методолого-мировоззренческих презумпций, закладываемых в самое основание той картины мира, которая затем используется как не подвергаемая анализу подоплека формулируемых идей и выстраиваемых решений. В частности, когда наше мышление пребывает в плену диссоциирующей бинарной установки, мир предстает поделённым надвое и состоящим из изолированных, противостоящих друг другу и борющихся друг с другом начал, которые мы, как методологи науки, заинтересованные в создании максимально адекватной эпистемологической картины реальности, пытаемся воссоединить. Для этого в теоретические построения вводятся множественные постулаты, близкие по выполняемой функции к ad hoc гипотезам: мышление и его биологические основания, обильно выявляемые в телесной сфере, постулируются как во взаимном процессе адаптивного поведения носителя свойств формирующиеся, сознание истолковывается как в нейрональных связях не только воплощенное, но и их соотнесенностью обусловленное и пр. Это побуждает исследователей искать нейронные корреляты и пытаться решить «трудную проблему сознания», бесконечно дробя масштабы исследуемых интервалов в реализации нейрональных процессов, чтобы объяснить, как из кажущихся вполне понятными физических взаимодействий рождается непонятный и неповторимый субъективный опыт.
Однако исследовательская работа, осуществляемая с привлечением всё более мощных ресурсов, до сих пор не принесла решения. Причина такого положения вещей, в моем понимании, – в непроясненности методологических оснований избираемой в статусе – как бы – самоочевидной картины реальности: мир состоит из противоположностей, единство и борьба которых и создают всю «цветущую сложность» его проявлений. При таком подходе бинарная установка разума предстает не как один из возможных, пусть и очень мощный, методологический и эвристический инструмент, но как единственно верная позиция исследующего мир сознания. Категориальная сетка, призванная репрезентировать так видимое положение вещей, ожидаемо отстраивается в соответствии с принципом бинарного фреймирования пространства когниции – ведь средства репрезентации информации должны соответствовать природе интерпретируемых явлений.
Всё сказанное не означает, что бинарная установка в истолковании природы сущего нехороша и нуждается в замене: данный принцип миропонимания не только совершенно адекватен (для определенных состояний, отдельных фаз разворачивания процессов, некоторых стадий функционирования разума), но и доказал свою эффективность в научном познании. Однако когда он некритически, в качестве регулятива уровня представлений здравого смысла, применяется в истолковании всего богатства перцептивно-когнитивного потенциала человеческого разума, выступает как не просто доминирующий, но как единственно возможный принцип понимания природы происходящих изменений, искажается видение логики реализации процессов, потому что исходные условия системы определяют те закономерности, которые оказываются реализуемы на так заданном пространстве возможного.
В контексте вопроса об эффективности и применимости телесно-ориентированного подхода в методологии изучения восприятия, на мой взгляд, это означает следующее: мощный эвристический потенциал данной парадигмы неоспоримо ценен в исследовании феноменологии когнитивных процессов. Но применять телесно-ориентированное понимание требуется с оглядкой на имеющиеся на данный момент методологические несостыковки в нем и не безоговорочную значимость бинарной парадигмы в ориентации анализирующего разума.
Моркина Ю.С.: «Когнитивная поэтика», о которой я пишу в своей главе, наследует когнитивной лингвистике, последняя же сосредоточивается на значимости нашего телесного существования для нашей концептуализации мира в языке. Отцами-основателями когнитивной лингвистики считаются лингвисты Дж. Лакофф (George Lakoff) и Л. Талми (Leonard Talmy), а также философ и логик М. Джонсон (Mark Johnson). М. Джонсон и Дж. Лакофф ввели понятие образных схем, непосредственно отражающих наше физическое бытие в мире и одновременно языковые категории, которые мы используем для описания нашего мира. Большое значение тема телесности имеет и для когнитивной поэтики.
Филипенок С.А.: Ключевым аспектом телесно-ориентированной эпистемологии, пожалуй, можно считать признание того, что познающим субъектом является не отвлеченный разум как носитель абстрактных рациональных установок, а телесно воплощенное существо, помимо логики обладающее внерациональными познавательными способностями. Процессы, протекающие в сознании, значительным образом детерминированы телесной организацией, эволюционно обусловленными особенностями нашего когнитивного аппарата. Телесно-ориентированный подход к познанию находит воплощение в основополагающих принципах актуального для нашего времени подхода «4-E Cognition», в контексте которого мы в своей монографии обосновываем собственные идеи. В рамках данного подхода познание предстает в качестве «Embodied (телесно-воплощенного), Embedded (вписанного в среду), Enacted (связанного с действием) и Extended (расширенного – это относится к человеку и к использованию им в познавательной деятельности разнообразных искусственных предметов)»[1]. По моему мнению, в телесно-ориентированной эпистемологии, как и в других современных направлениях (социальном, эволюционном, культурно-историческом и проч.), проявляет себя рациональность постнеклассического типа, подчеркивающая зависимость познавательного процесса от социокультурных и биологических факторов. В наше время в теории познания человек рассматривается целостно, как продукт биологической и когнитивной эволюции, наделенный конкретным культурно-историческим опытом и психофизиологическими характеристиками, которые детерминируют его познавательные способности и навыки. В этом отношении различные подходы дополняют и взаимообогащают друг друга, и телесно-ориентированная эпистемология не является исключением. Присущая современной науке и философии ориентация на проведение междисциплинарных исследований делает оправданным применение различных подходов к исследованию одного и того же объекта, что позволяет обнаружить взаимосвязь различных его аспектов.
– Ирина Александровна, Вы пишете, что в процессе восприятия объекта мы улавливаем не только свойства этого объекта, но и некоторые наши собственные свойства, которые непосредственно участвуют в процессе восприятия. Можно ли, в таком случае, говорить о принципиальной неразделённости познающего и познаваемого? И возможно ли вычленить из этих актов восприятия свойства, подлинно принадлежащие самим объектам?
Бескова И.А.: Спасибо за интересный вопрос, позволяющий затронуть очень важный аспект темы многоликости воспринимающего разума. Эго-рецепция, осуществляющаяся в процессе восприятия другого или других, это составная часть самой природы миросозерцания: в механизм работы перцептивно-репрезентативной системы встроена опция самовосприятия как базиса сохранения ориентации в постоянно колеблющемся океане взаимодействий «индивид-среда». Данная способность выступает в качестве источника поддержания устойчивости в пространстве изменчивого опыта, который должен быть эффективно распознан, зарегистрирован и вписан в концептуальные структуры носителя знания.
Можно сказать, что универсально общим для индивидуальной перцепции является ощущение-переживание-осознание собственного «Я» как той устойчивой когнитивно-бихевиоральной подоплеки, которая лежит в основании всякого впечатления. Это как та самая точка отсчета в координатной сетке познающей системы, выстраивающей свои отношения с пространством существования, которая позволяет ей не сбиваться с направления решаемых задач и достигаемых целей, сохраняя преемственность опыта в универсуме разнонаправленных влияний. Поэтому то, что я назвала автовосприятием, – важнейшая и неотъемлемая составная часть процессов видения, понимания, предсказания поступков и решений коммуникативных «других».
Вместе с тем, в соответствии с духовными традициями, значительное внимание уделяющими исследованию трансформаций сознания в реализации различных практик, отождествление воспринимающего и воспринимаемого становится возможным тогда, когда человек, отказываясь от субъективных эгоцентрических мотивов, становится созвучен пустоте или таковости. В этом случае и в нем, и в воспринимаемом устанавливается единая пульсация жизненности, позволяющая субъекту познания переживать происходящее как непосредственно в-нем-самом-представленное. Для такого восприятия не нужны вычислительные возможности интеллекта, усмотрение-схватывание глубинной природы воспринимаемого происходит прямо и непосредственно.
Подобный формат восприятия оказывается возможным потому, что, становясь созвучным пустоте или таковости, человек растворяет изолирующий потенциал судящего и присваивающего ярлыки дифференцирующего мышления, восстанавливая исходную целостность познающей субъектности, в которой тенденция вынесения себя за скобки воспринимаемого преодолена. Как следствие, переживая свое единство-целостность с воспринимаемым, человек переходит в альтернативный (по отношению к привычному, рутинному) модус функционирования разума, где знание предмета интереса достигается не в ходе выводного познания-рассуждения, а в акте прямого непосредственного схватывания возникающего впечатления. Джидду Кришнамурти характеризует данный формат регистрации опыта как равносильный получению первого и последнего впечатления в практике человека. Это, по его мнению, и есть то единственное, созвучное моменту состояние объединенности, слияния с происходящим (отождествления субъекта и объекта восприятия), которое дает мгновенное полное, всестороннее знание-понимание воспринимаемого как прямое непосредственное усмотрение глубинной природы вещей.
В этом переходе демонстрирует свою актуальность методология недвойственного мировидения, позволяющая говорить не только о состояниях, характерных для эпизодов рутинного, предсказуемого функционирования интеллекта в соответствии с поставленными целями и решаемыми задачами, но и о состояниях, которые могут быть охарактеризованы как «чистое восприятие-знание»: в режимах непредсказуемости, спонтанности, эффективности мгновенного реагирования в ситуациях пограничного опыта и пиковых нагрузок.
Именно поэтому я считаю, что эпистемология бинарного функционирования разума, хорошо работающая там и тогда, где и когда мы говорим о повторяющемся, всеобщем, планируемом и предсказуемом, должна быть дополнена методологией недуального миропонимания, которая позволяет существенно расширить и обогатить палитру используемых в эпистемологическом анализе ресурсов. В результате более широкий круг проблем становится доступен для эффективного научного рассмотрения. В частности, исследование переживаний творческого вдохновения, состояний озарения, рождения прорывных инновационных смыслов – всё это требует привлечения обоих форматов методологических приемов, чтобы рассмотрение всего богатства перцептивно-когнитивного богатства потенциала человеческого разума было адекватным.
– Юлия Сергеевна, Ваш раздел в монографии посвящён относительно молодому эпистемологическому проекту – когнитивной поэтике. Расскажите, пожалуйста, о специфике этого проекта. Чем он интересен? Каковы его перспективы? В чём отличие между отечественным и западным подходами к когнитивной поэтике?
Моркина Ю.С.: В монографии освещается традиция исследований, получивших название «когнитивной поэтики» или «когнитивного литературоведения». Традиция эта ещё не оформилась как целостное направление, работы авторов в этом русле объединяются только привлечением к изучению литературных текстов данных таких направлений, как когнитивная психология, когнитивная лингвистика, нейропсихология. Не ставшая еще целостной, «когнитивная поэтика», тем не менее, существует в качестве проекта. «Когнитивная поэтика» или «когнитивное литературоведение» – направление, зародившееся как в западной, так и в отечественной мысли не так давно: на Западе оно существует с 1980-х гг., наиболее интенсивно стало развиваться в 1990-х и 2000-х. Специфика проекта (в его западном варианте) – в привлечении к исследованию литературы когнитивных наук. Сторонники этого направления стремятся естественнонаучно объяснить субъективные эффекты, которые возникают при чтении читателем художественной литературы. Отличие отечественного проекта в том, что художественная литература сама рассматривается как когнитивное явление, как вид мышления. В монографии отмечается, что, возможно, термин «когнитивная поэтика» следует оставить за западными исследованиями, в применении же к отечественной традиции говорить об «эпистемологии поэтического».
– Почему когнитивную поэтику интересует преимущественно читатель, воспринимающий литературный текст? Согласно некоторым постмодернистским литературоведам (напр., Р. Барту с его концептом «смерти автора»), автор в процессе создания текста воспринимает внешние смыслы-вдохновения, а сам текст – своего рода особая компиляция этих усвоенных и обработанных автором смыслов. Не способны ли обогатить когнитивную поэтику исследования таких особых эффектов, присущих именно авторам?
Моркина Ю.С.: Да, в когнитивной поэтике в триаде «автор–текст–читатель» интерес исследователей смещается определенным образом: вопросы, которыми задаются представители этого направления, касаются субъективных эстетических эффектов, которые испытывает читатель литературного произведения, и попыток объяснения и предсказания этих эффектов на научной основе, путем выводов из структуры текстов и за счет учета особенностей когнитивной архитектуры человека. Что касается концептуализации отношений «автор–текст–читатель» в постмодернизме, то когнитивная поэтика не наследует этому направлению, стремясь стать естественной наукой (постмодернизм же – это чистая философия). Читателю, а особенно его субъективным состояниям, до сих пор уделялось мало внимания. Когнитивная поэтика призвана восполнить этот пробел.
– Чем художественные способы восприятия и передачи ощущений отличаются от всех остальных?
Моркина Ю.С.: Это сложный вопрос, на который разные авторы отвечают по-разному. Можно привести в качестве примера концептуализацию поэзии Р. Цуром. Р. Цур представляет свою концепцию когнитивной поэтики, которую он отмежевывает от подхода школы Дж. Лакоффа (когнитивного лингвиста). Новый подход должен быть связан со смыслами, эмоциями, невыразимыми переживаниями и звуковой структурой поэзии, включая рифму и ритм. Р. Цур исследует, каким образом концептуальный язык в поэзии может использоваться для передачи неконцептуальных (словесно невыразимых) переживаний. Это и составляет основу его программы. В соответствии с теорией Р. Цура, поэтические приемы эксплуатируют нашу естественную когнитивную систему. Чтение поэзии, по Р. Цуру, предполагает модификацию (или, иногда – деформацию) поэтическим текстом естественных когнитивных процессов и их адаптацию для целей, для которых они изначально не предназначались. Как он выражается, в некоторых случаях эта модификация может стать «организованным насилием над когнитивными процессами». Многие основные поэтические эффекты являются результатом резкого вмешательства поэтического текста в обычный ход когнитивных процессов или их задержки, что и служит эстетическим целям.
Но эта теория зародилась в западных исследованиях. Отечественная школа делает акцент на том, что автор является языковой личностью и носителем особого когниостиля (этот термин используется Л.В. Витковской), отражающего его картину мира. В процессе чтения читатель воспринимает когниостиль автора.
В целом же, в том числе на этот вопрос, призвана ответить «эпистемология поэтического» как отечественный проект.
– Станислава Андреевна, в Вашем разделе речь идёт о когнитивной антропологии – области знания, изучающей когнитивные механизмы «присвоения» общественного знания индивидом. Этой проблеме были посвящены работы исследователей и из смежных областей: например, социологи П. Бергер и Т. Лукман описали этот механизм как трёхчастную диалектику экстернализации–объективации–интернализации. Описывает ли когнитивная антропология эти процессы каким-либо иным образом, нежели социальная теория? Каковы специфические теоретические ходы именно этого направления?
Филипенок С.А.: Проблема «присвоения» общественного знания индивидом, на мой взгляд, имеет фундаментальное эпистемологическое значение, поэтому неудивительно, что ей посвящены работы исследователей из разных областей философского знания. Социологами П. Бергером и Т. Лукманом трёхчастная диалектика экстернализации–объективации–интернализации, характеризующая процесс встраивания индивида с его неповторимым субъективным опытом в структуру социальной реальности, показана с точки зрения социологии знания. Значимость разработок когнитивной антропологии, по моему мнению, заключается в том, что они позволяют описать конкретные когнитивные механизмы, объясняющие трансформацию универсальных когнитивных моделей в индивидуальном сознании. Данное направление имеет широкую теоретическую и эмпирическую базу, содержащую в себе достижения не только социальных наук и культурологии, но также и когнитивных наук. В частности, я постаралась показать в своей главе, что большим эвристическим потенциалом обладает используемое одним из представителей когнитивной антропологии Б. Шором понятие аналогизирующей схематизации. Это понятие используется им в контексте обсуждения проблемы конструирования смысла, что дает возможность рассматривать аналогизирующую схематизацию в качестве концептуальной основы понимания творчества как смыслопорождающей деятельности сознания. Во-первых, с помощью указанного термина подчеркивается, что знание существует в виде когнитивных схем, а ментальные структуры являются результатом схематизации, что роднит концепцию Б. Шора с когнитивной лингвистикой, в рамках которой разрабатывалось понятие образных схем. Во-вторых, усваивая общезначимое знание, субъект не просто в исходном виде копирует его в своем сознании, а порождает некие аналогичные ему когнитивные структуры, соотнося его с собственным личностным опытом. Именно эта способность уникальным образом воспроизводит универсальное, привнося в него свое содержание, и является условием творчества, приращения знания. Я уделила понятию аналогизирующей схематизации столь пристальное внимание потому, что благодаря ему, как мне представляется, может быть описан процесс коренной перестройки интерпретативной схемы, который я рассматривала в своих более ранних работах в качестве условия индивидуального творчества.
Беседу вёл Даниил Туркенич, специалист отдела научной коммуникации и популяризации науки, аспирант и старший лаборант сектора социальной эпистемологии Института философии РАН.
[1] Лекторский В.А. Философия перед лицом когнитивных исследований // Вопросы философии. 2021. № 10. С. 10.