«Ты здесь никто» — сказала она при всех. Но не знала, что ее уже давно услышали
Дом пах полированным деревом, корицей и дорогим кофе. В этом доме всегда так пахло — уверенно, богато, холодно. Как в местах, где не спрашивают, а приказывают.
Людмила Петровна любила свой дом. Любила так, как любят власть. Как любят отражение в зеркале. Сегодня у нее был день рождения — шестьдесят пять. Круглая дата. Солидная. Заслуженная.
Гости съезжались с самого утра: партнеры покойного мужа, бывшие коллеги из министерства, какие-то дальние родственники с натянутыми улыбками и острыми взглядами. Женщины в кашемире, мужчины в часах дороже годовой зарплаты Марины.
Марина стояла на кухне.
Она стояла там уже третий час без перерыва. Сначала резала. Потом варила. Потом накрывала. Потом снова мыла, снова грела, снова подавала. Плита не остывала, раковина не пустела, а ноги ныли так, будто под кожей вместо костей был стеклянный песок.
Марина была невесткой.
Точнее — жена сына. Потому что словом «невестка» Людмила Петровна ее не называла. Слишком уважительно.
— Марина, ты опять не так сервировала, — бросила она, проходя мимо кухни, не останавливаясь. — Салфетки должны быть справа. Это элементарно.
— Хорошо, — тихо ответила Марина.
Она всегда отвечала тихо. За восемь лет она научилась этому лучше всего.
Ей было сорок два. В этом доме — все сорок два были лишними.
Когда-то она работала фельдшером. Ночные смены, холодные подъезды, чужая боль. Потом — замужество. Потом — «зачем тебе бегать, у нас хватает денег». Потом — «маме нужна помощь». Потом — «ну ты же все равно дома».
И она осталась.
Сначала — временно. Потом — навсегда.
— Где Илья? — спросила Людмила Петровна, усаживаясь во главе стола. — В кабинете, — ответила Марина. — Ему звонили с работы. — Конечно, — усмехнулась свекровь. — Он у меня всегда занят делами. Не то что некоторые.
Гости засмеялись. Вежливо. Беззлобно. Так смеются над теми, кто не может ответить.
Марина принесла горячее. Поднос был тяжелым, руки дрожали.
— Осторожно, — бросил кто-то. — Она привычная, — отмахнулась Людмила Петровна. — У нее это в обязанностях.
Марина споткнулась.
Не сильно. Не упала. Просто качнулась — и на секунду оперлась о край стола.
Этого хватило.
— Ты что себе позволяешь?! — голос Людмилы Петровны был резким, как удар стекла. — Это что за фамильярность?
Марина отпрянула. — Простите… я просто…
— Ты прислуга или гостья? — громко, отчетливо, при всех. — Я тебя за стол не приглашала. Твое место — там, где ты не мешаешь.
В комнате стало тихо.
Кто-то отвел глаза. Кто-то сделал вид, что пьет. Илья появился в дверях — слишком поздно.
— Мама, — неловко сказал он. — Ну зачем так…
— А как? — резко повернулась она. — Я должна терпеть? В своем доме? Пусть спасибо скажет, что ест здесь.
Марина почувствовала, как внутри что-то опустело. Не больно. Не остро. Просто — конец.
— Убери это, — Людмила Петровна кивнула на тарелки. — А потом доешь. Нечего переводить продукты.
И добавила, уже почти шепотом, но так, чтобы услышали все:
— Ты здесь никто.
Марина развернулась и ушла на кухню.
Там было тихо. Только капала вода. Она смотрела на свои руки — красные, с мелкими порезами, чужие.
Вспомнился Виктор Сергеевич. Отец Ильи.
Он умер год назад. Тихо. В больнице. Марина была с ним до конца. Кормила, мыла, читала. Он не говорил последние месяцы — но смотрел. И иногда сжимал ее пальцы.
За неделю до смерти он попросил ручку и бумагу. Долго выводил буквы. Потом сунул лист ей в карман халата. — Потом, — прошептал.
Она тогда не посмотрела.
Теперь — вспомнила.
Марина вытерла руки. Достала телефон. Набрала номер.
— Алло? — Здравствуйте. Меня зовут Марина Викторовна Соколова. Мне… кажется, вы меня ждали.
Пауза. — Да, — ответили спокойно. — Я ждала. Вы готовы?
Через сорок минут раздался звонок в дверь.
Людмила Петровна раздраженно поднялась. — Еще кто?
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, с папкой. — Я нотариус. По вопросу наследства Виктора Сергеевича Соколова.
— Какого наследства? — насторожилась она. — Завещания.
Илья побледнел.
— Оглашать будем здесь? — уточнил нотариус. Марина кивнула. — Здесь.
— Это абсурд, — начала Людмила Петровна. — Он был болен—
— Он был в здравом уме, — перебил нотариус. — И очень точен.
Он открыл папку. — «Все мое имущество, включая дом, счета и долю в компании, я завещаю Марине Викторовне Соколовой. Единственному человеку, который остался человеком».
Людмила Петровна опустилась на стул.
— Это… ошибка… — Нет, — тихо сказала Марина. — Это выбор.
Она посмотрела на Илью. Он плакал.
— Я не выгоню вас, — сказала она спокойно. — У вас есть месяц.
— Ты… — прошептала свекровь. — Ты все это терпела… ради этого?
Марина покачала головой. — Нет. Я терпела, потому что была доброй. А это — потому что кто-то это увидел.
Она прошла мимо стола. Мимо объедков.
— Я больше здесь не прислуга, — сказала она. — И никогда ею не была.
И впервые за восемь лет закрыла за собой дверь — не на кухню, а в свою жизнь.
Иногда справедливость не кричит.
Она просто долго молчит.
А потом говорит — раз и навсегда.
Ещё больше трогательных историй и рассказов на моем канале
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ 👇