Галина Петровна выглядывала в окно уже третий раз за час. Пыльная «девятка» стояла у калитки, а на крыльце возилась с сумками какая-то женщина в ярком платке. Высокая, худая, с крупными чертами лица. Сестра. Валентина.
— Приехала, значит, — пробормотала Галина Петровна и отошла от окна.
Последний раз они виделись лет двадцать назад. Валентина тогда уезжала в Питер, обещала писать, звонить. Не писала. Не звонила. А теперь вот явилась. Ни с того ни с сего.
Дверь скрипнула. Валентина переступила порог и остановилась, оглядываясь.
— Галь, это я.
— Вижу.
Неловкое молчание повисло в воздухе. Валентина поставила сумку на пол и сняла платок. Волосы седые, коротко стриженные. Лицо загорелое, морщинистое. Глаза синие, как в детстве.
— Можно войти?
— Входи, раз приехала.
Галина Петровна прошла на кухню и принялась греть чайник. Руки дрожали. Она злилась на себя за это дрожание, за комок в горле, за то, что не может смотреть сестре в глаза.
— Я надолго не задержусь, — сказала Валентина, садясь за стол. — Недельки на две, если не против.
— А куда дальше?
— Не знаю пока. Там видно будет.
Галина Петровна поставила перед сестрой чашку, достала банку с вареньем. Села напротив, сложив руки на коленях.
— Что случилось?
Валентина усмехнулась.
— А должно было что-то случиться?
— Двадцать лет молчишь, а потом вдруг приезжаешь. Да еще с сумками. Что-то случилось.
Валентина помешала чай, не поднимая глаз.
— Просто захотелось повидаться. Соскучилась.
Лгунья, подумала Галина Петровна. Всегда умела красиво говорить, а по делу — пустота. Но промолчала. Села пить свой чай.
На следующий день соседка Нина Степановна зашла с огурцами.
— Галь, а у тебя гостья? Видела вчера женщину незнакомую.
— Сестра приехала.
— Валентина? Та самая, что в Питер подалась?
— Она самая.
Нина Степановна присела на край стула, сдвинув брови.
— А чего это она вдруг? Двадцать лет не объявлялась, а теперь?
— Говорит, соскучилась.
— Да ну? — Нина Степановна покачала головой. — Что-то здесь не так, Галь. Ты бы поосторожнее с ней. Мало ли что за душой у человека после стольких лет.
Галина Петровна не ответила. Но слова соседки засели занозой. Что действительно могло привести Валентину сюда? Деньги? Проблемы? Болезнь?
Валентина вела себя спокойно. Помогала по дому: мыла посуду, подметала полы. Говорила мало. По вечерам сидела на крыльце, глядя на закат. Галина Петровна наблюдала за ней украдкой и не могла понять, что чувствует. Обиду? Злость? Жалость?
В субботу нужно было колоть дрова. Галина Петровна вышла во двор с топором, разложила чурки. Только замахнулась, как Валентина появилась рядом.
— Дай я.
— Справлюсь.
— Галь, дай я, говорю. У меня спина покрепче.
Галина Петровна хотела отказаться, но рука уже устала от одного замаха. Отдала топор молча. Валентина сняла кофту, осталась в майке. Руки жилистые, сильные. Начала колоть. Чурки раскалывались легко, точно.
— Где научилась? — не удержалась Галина Петровна.
— На даче у знакомых. Помогала. Много где помогала, если честно.
Они работали молча. Галина Петровна складывала дрова в поленницу, Валентина колола. Солнце припекало. Пот блестел на лбу у сестры. Она не жаловалась, не останавливалась.
— Хватит, пойдем чаю попьем, — сказала наконец Галина Петровна.
Сидели на крыльце. Пили холодный квас из погреба. Валентина закрыла глаза, откинув голову на стену дома.
— Хорошо тут у тебя. Тихо.
— Тихо.
— Я забыла, как это — тишина. В городе всегда шум. Машины, люди. Не выспишься никогда.
Галина Петровна посмотрела на сестру. Усталое лицо. Глубокие складки у рта. Руки в синяках и ссадинах.
— Валь, а что правда случилось?
Валентина открыла глаза. Помолчала.
— Осталась одна. Совсем одна. Квартиру продала, потому что не на что платить. Работы нет. Возраст уже не тот. Пенсии до черта не хватает. Думала, поеду к тебе. Хоть ненадолго. Хоть передохну.
— А почему сразу не сказала?
— Стыдно было. Ты ж меня помнишь, какая я была. Гордая. Самостоятельная. А теперь вот приехала с протянутой рукой.
Галина Петровна отпила квас. Сердце сжалось. Обида, копившаяся двадцать лет, вдруг показалась мелкой и глупой.
— Дура ты, Валька. Сестра ты мне. Какая протянутая рука? Живи, сколько нужно.
Валентина отвернулась. Плечи дрогнули. Галина Петровна положила руку ей на колено и сжала. Просто сжала и не отпускала.
Вечером готовили вместе. Валентина чистила картошку, Галина Петровна жарила котлеты. Разговаривали обо всем понемногу: о соседях, о погоде, о том, какая нынче рассада уродилась. Валентина рассказывала про Питер, про работу на стройке, где подрабатывала уборщицей. Галина Петровна слушала и качала головой.
— А я-то думала, ты там в богатстве живешь.
— Да какое богатство. Выживала, как могла.
Сели ужинать. Валентина взяла котлету, откусила и вдруг улыбнулась.
— Как в детстве. Помнишь, мама так же жарила?
— Помню.
— А я забыла уже вкус. Двадцать лет не ела домашних котлет.
Галина Петровна налила сестре чаю, придвинула варенье.
— Ешь давай. Нагуляла аппетит, небось.
Они ели молча. Но это было другое молчание. Не тяжелое, а спокойное. Почти уютное.
Через неделю Нина Степановна снова зашла. Увидела Валентину на огороде, сдвинула брови.
— Галь, ты это, смотри. Она же чужая совсем стала за эти годы. Мало ли что на уме.
— Нина, не надо. Она сестра мне. Больше никого у меня нет.
— Да я ж не со зла. Просто говорю.
— Знаю, что не со зла. Но не надо.
Нина Степановна обиделась и ушла. Галина Петровна вышла в огород. Валентина пропалывала морковь. Спина согнута, руки в земле.
— Валь, ты чего там копаешься? Жарко ведь.
— Да вот, хочу помочь. Огород запущен у тебя.
— Одной тяжело справляться.
— Теперь не одной.
Галина Петровна присела рядом. Взяла тяпку, начала полоть.
— Валь, а ты оставайся. Насовсем.
Валентина выпрямилась, вытерла лоб рукой.
— Галь, я не хочу обузой быть.
— Какая обуза? Вдвоем веселее. И хозяйство легче вести. Оставайся.
Валентина смотрела на сестру долго, не мигая. Потом кивнула. Коротко, быстро.
— Ладно. Останусь.
Вечером сидели на крыльце. Солнце садилось за лес, окрашивая небо в розовый. Галина Петровна налила сестре чай, поставила перед ней пирог с капустой.
— Ешь, пока горячий.
Валентина взяла кусок, откусила.
— Вкусно.
— Научу тебя печь. Забыла, небось.
— Забыла. Многое забыла.
Галина Петровна посмотрела на закат. Хорошо. Тихо. И не так одиноко, как раньше.
— Ничего, — сказала она. — Вспомним.
Валентина положила руку на плечо сестры. Сжала. Галина Петровна накрыла ее ладонь своей. Так и сидели, пока не стемнело совсем.
