Тихий утренний полумрак. Только лобовое стекло машины постепенно светлело, отсекая силуэты спящих многоэтажек. Ключ в замке зажигания повернулся с мягким щелчком. На пассажирском сиденье, прижатый ремнем, лежал потрепанный спортивный рюкзак, доверху набитый. Не вещами — вещи в багажнике. А документами. Моя рука непроизвольно потянулась к бардачку, нащупала холодный металл связки. Два ключа: один от сейфа в его офисе, другой — маленький, потайной, от ящика в том же сейфе. Он думал, я не знаю о дубликате. Он думал о многом, чего я не знаю. Оказалось, наоборот.
Стекло с тихим шелестом пошло вниз. Холодный воздух ударил в лицо, смывая последние остатки сомнений. На заднем сиденье, укутанная в плед, спала Настя, прижав к груди старого плюшевого зайца. Сейчас на тахте в гостиной, раскинувшись, храпел Олег. А я заводила его «Тойоту Камри», серую, 2018 года, купленную на общие, как он говорил, деньги, но оформленную только на него. Я посмотрела на часы на приборной панели. Четыре сорок семь. Через тринадцать минут он должен был проснуться, чтобы в пять выехать на «сделку». Он очень ценил пунктуальность. Особенно в других.
Я включила первую передачу и тронулась, стараясь не газовать резко. Настя всхлипнула во сне. «Все хорошо, зайка, спи», — прошептала я в пустоту. Машина, его гордость и символ статуса в нашем районе, плавно покатила по знакомому маршруту — мимо «Пятёрочки», где я покупала самые дешевые куриные окорочка, мимо школы, куда через три часа Настя не пойдет. Мы ехали на вокзал. А оттуда — в город, где жила моя сестра, согласившаяся приютить нас на неделю. Только на неделю, пока не сниму квартиру. Первый и последний месяц аренды, шестьдесят тысяч, лежали у меня на карте, которую он не отслеживал. Я копила их два года, откладывая по пятьсот, по тысяче рублей с тех денег, что он «выдавал» на продукты. Два года терпения, расчетов и страха. Страха, который сейчас превратился в ледяное, четкое спокойствие. Я не сбегала. Я уходила. Забрав то, на что имела право. И то, что он отнять уже не сможет.
В бардачке, рядом со связкой ключей, лежала коричневая картонная папка. В ней был не один документ. Их было несколько. И каждый — бомба замедленного действия. Первая уже должна была сработать.
***
Я познакомилась с Олегом, когда мне было тридцать два, а ему — тридцать семь. После развода с первым мужем, который ушел к молодой коллеге, я осталась с трехлетней Настей, ипотечной однушкой на окраине и зарплатой бухгалтера в мелкой фирме — сорок тысяч. Мир сузился до размеров детской песочницы и экселевских таблиц. Олег появился в нем как герой из хорошего, но забытого фильма. Владелец успешного шиномонтажа, подумывавший открыть вторую точку. Собственный дом в пригороде (оказывается, родительский, но он об этом как-то умалчивал). Машина. Уверенность, исходящая от него волнами, как тепло от печки.
Он не спас меня. Он предложил партнерство. «Я вижу, ты умная, Ира. У меня бардак в бумагах, налоги эти… Поможешь навести порядок? Платно, конечно». Так я стала его внештатным бухгалтером. Платил он исправно, по пятнадцать тысяч в месяц сверх моей зарплаты. А через полгода, за ужином в ресторане (не самом дорогом, но для меня — шикарном), взял за руку и сказал: «Надоело мне по одиночке. Давай вместе. Я Настю как свою буду растить».
Это было не страстное признание. Это было деловое предложение. И в тот момент, измученная одиночеством, страхом перед будущим, бесконечным «мам, а где папа?», я увидела в нем не мужчину, а решение. Надежный, капитальный фундамент. Я сказала «да».
Первые два года даже напоминали счастье. Он переехал в мою однушку («пока не купим нормальное жилье»), вложил деньги в ремонт. Отношения с Настей у него складывались: он привозил игрушки, катал на машине, учил кататься на велосипеде. Мне казалось, я наконец-то могу выдохнуть. Я продолжала вести его бухгалтерию, теперь уже бесплатно, как «общее дело». Он говорил: «Ты же хозяйка, тебе и карты в руки». Карты в руки… Я держала в руках все его финансовые потоки. Видела, сколько реально приносил шиномонтаж (в полтора раза больше, чем он озвучивал при друзьях). Видела серые схемы с наличкой, которые он использовал, чтобы платить меньше налогов. Видела и молчала. Это было наше «общее дело». Мой вклад.
Первая трещина появилась на третий год, когда я заговорила о ребенке. Общем ребенке.
«Зачем? — Он смотрел на меня искренне удивленными глазами. — У нас же Настя. Ей и так внимания не хватает».
«Но это же не то…» — попыталась я возразить.
«Ира, — он положил руку мне на плечо, по-деловому. — Давай наберем сначала на нормальную квартиру. Вырастим Настю. Потом посмотрим. Всему свое время».
Время шло. Квартиру он «присматривал», но всегда находились причины: то район не тот, то планировка, то цена завышена. Мои сорок пять тысяч (я сменила работу, стала главбухом в небольшом магазине стройматериалов) и его, как он говорил, «шестьдесят-семьдесят» растворялись в общем котле, которым управлял исключительно он. Я получала «на хозяйство» — сначала десять, потом пятнадцать тысяч в неделю. Должна была отчитываться. Чеки хранить.
«Я же не жадный, — объяснял он. — Просто порядок должен быть. Чтобы деньги не утекали в песок».
Я пыталась протестовать: «Но я же тоже работаю!»
«И прекрасно, — кивал он. — У тебя есть свои деньги на личное. А общие траты — из общих. Справедливо?»
Это казалось справедливым. Тогда. Пока «личные» деньги не уходили на новые колготки для Насти, на внезапно сломавшийся ноутбук для школы, на мои таблетки от мигрени, которые он называл «бабушкиным бредом». Пока я не поняла, что «общее» — это то, что контролирует он. А мое — это крохи, которых вечно не хватает.
Щелчком, после которого ничего не щелкнуло, а просто встало на свои места, стал разговор о машине. Моя старенькая «Лада» окончательно сдалась. Ремонт оценили в стоимость трех новых.
«Нужно брать машину, — сказала я. — Хоть б/у, в кредит».
Олег поморщился. «Зачем кредит? Бери мою старую, я на «Камри» пересяду».
Его «старая» была развалюхой, которую он использовал для грузовых перевозок с шиномонтажа. Без кондиционера, с гремящей подвеской.
«Я же не на работу на ней ездить буду, Настю в школу возить…»
«И что? — Он посмотрел на меня с плохо скрываемым раздражением. — Не нравится — садись за руль «Камри». Когда я не ею пользуюсь».
Предложение, от которого невозможно отказаться и невозможно им воспользоваться. Его любимый прием.
Я сдалась. Купила за свои скопленные «личные» деньги (пришлось занять у сестры десять тысяч) подержанную «Шкоду». Он презрительно хмыкнул: «Ну хоть не «Запорожец». Теперь ты у нас совсем европейка».
В тот вечер, моя машина простаивала во дворе, я сидела на кухне и смотрела на экселевский файл с его оборотом за прошлый квартал. Цифры плясали перед глазами. Чистая прибыль — около трехсот тысяч. В квартал. И это только одна точка. Он говорил о планах открыть вторую. Говорил, что денег нет. Говорил, что надо копить. На что? На какую-то абстрактную, идеальную квартиру в будущем?
Я закрыла ноутбук. Внутри не было гнева. Была тяжелая, свинцовая ясность. Он не жадный. Он — властный. Деньги были для него не целью, а инструментом. Инструментом контроля. Надо мной. Над нашей жизнью. И я, держа в руках все цифры, была всего лишь удобным приложением к ним. Бухгалтером. Нянькой. Женой по расписанию.
С того вечера что-то изменилось. Не в нем. Во мне. Я перестала ждать. Перестала надеяться на «потом». Я начала считать по-настоящему. Не его деньги. Свои шансы.
***
Это не был план мести. Это был план выживания. Тихий, методичный, растянутый на годы.
Первым делом я завела отдельную сим-карту и старый кнопочный телефон, купленный на «Авито» за тысячу рублей. Прятала его в тайнике за балконным ящиком с инструментами. На него приходили смс от банка о состоянии моей секретной карты «Тинькофф», которую я оформила онлайн, указав рабочий адрес. Я клала на нее все, что могла утаить: небольшие премии с работы, которые Олег не отслеживал; деньги, сэкономленные на хозяйстве; пять тысяч, которые мама дала Насте на день рождения («положи на книжку, внучка»). За два года набралось около восьмидесяти тысяч. Мало. Но на первый и последний месяц аренды — хватило.
Вторым шагом стала информация. Я и так знала многое. Но теперь стала фиксировать. Не как бухгалтер, а как… следователь. Делала скриншоты спорных финансовых операций, где оборот уходил в тень. Фотографировала на тот же старый телефон его дневник заказов, где стояли пометки о расчетах «в черную». Переписывала номера договоров аренды помещений, которые были оформлены на подставных лиц. Я не хотела его разорять. Я хотела страховку. Рычаг.
И третье — Настя. Ей было уже одиннадцать. Она обожала Олега, называла его папой. Он был для нее источником подарков, поездок в аквапарк, модного телефона. Я видела, как она начинает перенимать его снисходительный тон в мою сторону: «Мааам, ну что ты как маленькая», «Олег сказал, это невыгодно». Мне было больно. И страшно. Я не могла просто вырвать ее из этой жизни, не подготовив. Не объяснив. Но как объяснить одиннадцатилетней девочке, что человек, которого она считает семьей, годами выстраивает клетку?
Я начала с малого. Перестала скрывать свою усталость. Говорила: «Извини, зайка, я очень устала на работе, не могу поиграть». Когда Олег при ней критиковал мою готовку, я не молчала, а спокойно отвечала: «Можешь приготовить сам, если не нравится». Сначала Настя смотрела на нас круглыми глазами. Потом стала задумываться.
Кульминацией, последней соломинкой, которая не сломала спину верблюда, а заставила его наконец тронуться с места, стал его день рождения. Сорок пять лет. Он закатил пир на весь мир. Собрал друзей, партнеров по бизнесу, своих родителей. Арендовал банкетный зал в ресторане. Все было шикарно. Я, как хорошая жена, крутилась рядом, улаживала вопросы с администратором, следила, чтобы гости не оставались без выпивки.
Все шло хорошо, пока Олег, уже изрядно поддатый, не решил произнести тост. Он встал, звонко стукнул ножом по бокалу.
«Друзья! Коллеги! Самые близкие! Спасибо, что пришли разделить со мной этот день. Особенно спасибо моей любимой жене Ирочке!» — он обвел зал влажным взглядом, и взгляд этот задержался на мне. В его глазах мелькнуло то, что я научилась распознавать за годы, — презрительное веселье. — «Она — мой тыл. Мой надёжный, пусть и не самый быстрый, тыл!» — Собрание захихикало. — «Шучу! На самом деле, я ей благодарен. Ведь когда мы познакомились, она была… — он сделал паузу для драматизма, — разведёнкой с прицепом! Никому не нужная, одним словом!»
В зале на секунду повисла неловкая тишина. Кто-то смущенно закашлял. Его мама, Галина Петровна, одергивающе потянула его за рукав: «Олежек, что ты…»
Но его уже понесло. Он махнул рукой, не обращая внимания. «А я взял! Пригрел! И что вы думаете? Правильно, не пропала! Цветет! Правда, Настю-то мою уже почти вырастили?» — Он обернулся к Насте, сидевшей рядом со мной. Дочка смотрела в тарелку, ее уши горели багровым.
Во мне что-то отключилось. Все эмоции — унижение, ярость, боль — схлопнулись в одну точку, холодную и твердую, как алмаз. Я медленно встала. Не для того, чтобы убежать. Просто чтобы быть выше. Чтобы все видели.
«Поздравляю с днем рождения, Олег, — сказала я четко, без тени дрожи в голосе. Собравшиеся замерли. — Очень трогательный тост. Напоминание о том, с чего мы начали. Спасибо».
Я села. Под столом мои руки не дрожали. Они лежали на коленях, сцепленные в замок. Олег, сбитый с толку моей реакцией, буркнул: «Ну, вот…» — и продолжил тост, но пыл его уже угас.
В машине, когда мы ехали домой (он был за рулем, я — на пассажирском, Настя — сзаду, уткнувшись носом в окно), он попытался «загладить».
«Ты чего обиделась? Я же пошутил! При людях нельзя пошутить?»
Я смотрела на мелькающие за окном фонари. «Можно, — сказала я. — Ты всегда можешь».
Он что-то еще бормотал, но я уже не слушала. В голове, с холодной четкостью компьютера, выстраивался план. Не эмоциональный порыв. Алгоритм. День Х. Он был назначен. Оставалось только дождаться подходящего момента.
Момент представился через две недели. Олег собрался в трехдневную поездку в соседний город — «на переговоры по второй точке». Он упаковал чемодан, повторил мне список дел по шиномонтажу, которые я должна была проконтролировать, сунул в карман ключи от сейфа в своем офисе (маленькой комнатке при автомойке).
«Там договора аренды и накладные на последнюю партию колес, — сказал он. — Если что — позвони Сергею, он откроет, у него дубликат».
Я кивнула. У Сергея, его зама, был дубликат от сейфа. А маленький ключик от внутреннего ящика, где он хранил действительно важные бумаги (и, как я подозревала, пачку наличности «на черный день»), был только у него. Точнее, он так думал. Я видела, где он его прятал, — в потайном отделении того же кейса для ключей от машины. И месяц назад, когда он крепко спал после дружеских посиделок, я аккуратно сняла слепок на пластилин, купленный для Насти. А потом заказала дубликат через знакомого слесаря, сказав, что это ключ от дачного сарая родителей.
Теперь у меня были оба ключа. И полная уверенность, что в том ящике я найду то, что станет моим пропуском на свободу. Не деньги. Документ. Бомбу.
***
Проводив его на поезд, я отвезла Настю в школу и поехала не на свою работу, а в офис к Олегу. Сергей, парень лет двадцати пяти, верный оруженосец, встретил меня улыбкой.
«Ирина, привет! Шеф уехал?»
«Уехал, Сереж. Оставил поручение, — я постаралась говорить максимально буднично. — Нужно проверить кое-какие документы в сейфе, для отчета перед поставщиком».
«Без проблем». Он достал свою связку, открыл тяжелую металлическую дверь. Сейф был старый, советский, зеленого цвета. «Распишись в журнале, что брала».
Я расписалась. Сергей помахал рукой и ушел в цех. Я осталась одна в маленькой, пропахшей машинным маслом и сигаретным дымом комнатке.
Сердце стучало где-то в горле, но руки были поразительно спокойны. Я вставила первый ключ, повернула. Замок щелкнул. Потом, вынув из кармана маленький, холодный дубликат, открыла внутренний ящик.
Там лежали папки. Несколько толстых конвертов с деньгами (я быстро прикинула — около трехсот тысяч). И отдельно, в прозрачном файле, — три документа.
Первый — договор купли-продажи доли в бизнесе того самого шиномонтажа. Оказывается, он был оформлен не полностью на Олега. 30% принадлежали его дяде, который вложил стартовый капитал. Документ был свежим, полугодовой давности. По нему Олег выкупал долю дяди. Выплата — поэтапная, в течение трех лет. Первый транш в полмиллиона должен был быть перечислен через месяц. Вот куда уходили «общие» деньги. Вот почему «не было» на квартиру. Он выкупал бизнес. Только свой бизнес. На наши общие деньги.
Второй документ заставил меня сесть на стул. Это было завещание. Его отца. Старик, владевший тем самым родительским домом в пригороде, где мы иногда бывали, завещал его не Олегу, а его младшей сестре, живущей в Питере. «В связи с тем, что Олег Владимирович обеспечен жильем и бизнесом, а дочь нуждается в поддержке». Олег об этом, конечно, знал. И, конечно, не сказал мне ни слова, продолжая рассказывать сказки про «наш будущий дом».
Но третий документ… Третий был бомбой замедленного действия, начиненной не финансовым, а человеческим динамитом. Это было заявление в полицию. Не отправленное. Черновик. От женщины. Я не знала ее имени, но по тексту было ясно — она работала на шиномонтаже несколько лет назад. И обвиняла Олега в домогательствах. В тексте были жуткие, кричащие подробности. Угрозы увольнением, если не будет «согласна». Унижения. В конце стояла дата и подпись свидетеля — того самого Сергея, который сейчас весело болтал с клиентами в цеху. Видимо, они как-то уладили дело. Деньгами? Угрозами? Заявление так и не было подано. Но оно было здесь. Пряталось, как труп в шкафу.
Я сфотографировала все три документа на свой старый телефон. Аккуратно положила обратно. Деньги не тронула. Взяла только то, за чем пришла — папку с накладными. И вышла, закрыв сейф.
Теперь у меня было не только финансовое рычаг. У меня была моральная дубина. И я знала, как ею воспользоваться. Не для шантажа. Для обеспечения тихого, беспрепятственного ухода. Чтобы он даже не попытался меня искать или преследовать. Чтобы у него были другие, более важные проблемы.
Я поехала на работу, сделала все неотложные дела, а вечером, когда Настя уснула, села за ноутбук. Написала два письма.
Первое — на официальную почту налоговой инспекции. Без подписи. Но с четкими данными: ИП Олег Владимирович такой-то, ИНН такой-то, за последние три года имел неучтенный оборот на сумму ориентировочно Х рублей. Прилагаются доказательства (я прикрепила несколько самых ярких скриншотов). Отправила.
Второе письмо было адресовано дяде Олега, тому самому, чью долю он выкупал. Я нашла его контакты в старой переписке. Написала вежливо, от имени «анонимного доброжелателя». Сообщила, что его племянник, возможно, испытывает финансовые трудности со своевременным расчетом по договору, и посоветовала обратиться к нему за разъяснениями в ближайшее время. И добавила, что у Олега, судя по всему, есть другие приоритеты — например, возможные проблемы с законом, о чем есть неотправленное заявление.
Я не хотела разрушать его бизнес. Я хотела создать ему такие проблемы, чтобы ему было не до меня. Чтобы он метался между налоговиками, разгневанным дядей и страхом, что всплывет история с заявлением. Чтобы у него просто не осталось сил и желания гоняться за «разведёнкой с прицепом».
Отправив письма, я выдохнула. Первая часть плана была выполнена. Теперь надо было подготовить Настю. Это было самым сложным.
На следующий день я забрала ее из школы пораньше, сказав, что у меня выходной. Повезла в кафе, ее любимое, с пирожными.
«Зайка, — начала я, когда она доедала свой кусок чизкейка. — Тебе нравится наша жизнь?»
Она насторожилась. «Нормально. А что?»
«А если… если бы можно было начать что-то заново. Только мы с тобой. В новой квартире. В другом районе. Тебе было бы страшно?»
Настя отложила вилку. Она смотрела на меня не по-детски серьезно. «Это из-за того, что папа сказал на дне рождения?»
Я кивнула. «И не только. Просто… мама устала. Очень устала. И хочет, чтобы у нас с тобой была жизнь, где тебя никто не будет называть «прицепом». Где мама не будет «никому не нужной». Где мы будем просто мы».
Она молчала, ковыряя вилкой крем. «А папа? Он нас не отпустит. Он… он же все контролирует».
Ее слова стали для меня холодным душем. Она все видела. Все понимала. Гораздо больше, чем я думала.
«А если он будет очень занят другими делами? — осторожно спросила я. — Очень-очень занят. И у него не будет времени нам мешать?»
Настя подняла на меня глаза. В них была не детская покорность, а какое-то взрослое, усталое согласие. «Ты все уже решила, да?»
«Почти. Но мне нужна твоя помощь. И твое… согласие. Хоть немного».
Она вздохнула. Этот вздох был точной копией моих ночных вздохов на кухне. «Ладно. Я с тобой. Только… только давай быстро. А то я потом передумаю, и мне будет его жалко».
Я обняла ее, пряча лицо в ее волосах, чтобы она не увидела слез. Не слез жалости. Слез гордости. За свою дочь, которая оказалась сильнее и мудрее, чем я могла предположить.
Оставалось дождаться, когда сработают письма. Когда начнется его хаос. И уйти в самый его разгар.
***
Олег вернулся из поездки усталый, но довольный. Переговоры, по его словам, прошли успешно. Он даже был со мной ласков, что случалось все реже.
«Съездили неплохо, — говорил он за ужином. — Надо будет в следующем месяце еще раз съездить, договор подписать. Ты, Ира, подготовь мне расчет по второму помещению, посмотрим, выгодно ли».
Я кивала, помешивая суп. В голове отсчитывала часы. Письмо в налоговую должно было прийти сегодня-завтра. Письмо дяде… он, наверное, уже прочитал.
На следующий день Олег ушел на работу рано. Я проводила Настю в школу (последний раз в эту школу) и стала собираться. Не вещи — их мы собрали с Настей вчера вечером, три сумки, самые необходимые. Их я отвезла на вокзал и сдала в камеру хранения. Я готовилась к финальному акту.
В полдень раздался первый звонок. Олег. Голос срывался от ярости.
«Ты что, блин, делала?! Кто-то настучал в налоговую! Только что звонили, требуют объяснений! Там же… там все наши серые схемы!»
«Олег, я не понимаю, — сказала я спокойно. — Я ничего не делала. Может, конкуренты? Или недовольный клиент?»
«Какие нафиг конкуренты! Тут же конкретные цифры, из нашей бухгалтерии! Это изнутри!» — Он орал так, что я отодвинула телефон от уха. Потом он что-то выругался и бросил трубку.
Через час позвонил снова. Теперь в его голосе был уже не гнев, а паника.
«Дядя Коля… звонил. Говорит, получил какое-то письмо. Про заявление в полицию. Что за заявление, Ира?! Ты что-то знаешь?»
Я сделала паузу, давая ему прочувствовать весь ужас неопределенности. «Заявление? Не знаю. Может, та девушка, которая раньше работала? Катя, кажется? Помнишь, у нее были проблемы?»
На другом конце провода послышался резкий вдох. Он помнил. Очень хорошо помнил. «Откуда… кто мог… Ладно. Неважно. Блин, дядя требует срочной встречи, денег хочет вперед, грозится в суд идти, если что… И налоговая…» — Он заглох, и я почти физически ощутила, как в его голове рушится тщательно выстроенный мирок.
«Олег, — сказала я мягко, почти сочувственно. — У тебя сейчас много проблем. Серьезных. Тебе нужно сосредоточиться на них. Не отвлекаться».
«Да… да, ты права… — он пробормотал, уже не слушая меня. — Надо ехать к дяде, потом к юристу… Черт!»
Он бросил трубку. Я посмотрела на часы. Четыре часа. Он будет метаться между дядей, юристом и шиномонтажем до вечера. А то и до ночи. Идеальное время.
Я забрала Настю из школы, сказав, что у нее температура. Она молча собрала рюкзак, молча села в машину. По дороге домой я заехала в «Магнит», купила воды, печенья, фруктов — на первое время. Потом домой.
Мы быстро переоделись. Я надела старые джинсы и свитер — то, что не жалко. Настя — свой самый удобный спортивный костюм. Я оставила на кухонном столе конверт. В нем — ключи от квартиры (моей квартиры) и короткая записка: «Олег, мы уходим. Не ищи. У тебя сейчас другие заботы. Документы, которые ты найдешь в сейфе, советую никому не показывать. Для твоего же блага. Ира».
Я не угрожала. Я констатировала факт. Он поймет.
Потом был момент у машины. Его «Камри». Я потянулась к кейсу, где лежали ключи от машины. И от сейфа. Вынула обе связки. Одну, с дубликатом от ящика, положила в карман. Другую, со всеми его ключами, включая от офиса и сейфа, — в свою сумку. Он не сможет даже попасть на работу, пока не взломает дверь или не найдет Сергея. А у Сергея, как я знала, сегодня выходной.
Я завела машину. Двигатель заурчал покорно. Эта железная кобыла, его любимица, увозила меня прочь от него.
И вот я еду по утреннему городу. На вокзал. Настя спит на заднем сиденье. В бардачке лежит папка. Не с оригиналами. С копиями. Мое страховочное снаряжение.
Мой телефон вибрировал. Олег. Снова и снова. Я отключила звук. Пусть звонит. Пусть бьется в истерике. У него нет машины, чтобы догнать. Нет ключей, чтобы забрать документы из сейфа и уничтожить улики. Нет морального права требовать что-либо. Есть только нарастающая лавина проблем, которую он должен решать. Без меня.
Я подъезжаю к вокзалу. Паркую машину на долговременной стоянке. Плачу за неделю вперед. Оставляю ключи в магнитном чехле под левым колесом. Потом отпишу сестре, пусть заберет. Или нет. Пусть стоит. Его проблема.
Беру спящую Настю на руки (она уже тяжелая, но я справляюсь), рюкзак с документами через плечо. Иду к зданию вокзала. У меня на руках — билеты на ближайшую электричку до областного центра. А там — автобус до сестры.
Я не оглядываюсь. Не надо. Все, что было позади, — уже не мое. Оно растворилось в холодном утреннем воздухе, как выхлопные газы его машины.
***
Прошло три месяца. Мы с Настей живем в маленькой, но светлой однушке в спальном районе областного центра. Я нашла работу — снова главбухом, в небольшой фирме. Пятьдесят тысяч. Хватает на аренду (двадцать пять), на еду, на кружок рисования для Насти и даже на то, чтобы понемногу откладывать. Мы скромно живем. Но я дышу полной грудью. Каждое утро, просыпаясь в тишине (тишина здесь не «звенящая», а просто тихая), я чувствую, как расслабляются мышцы спины, которые годами были сведены в напряженный комок.
Настя пошла в новую школу. Сначала было тяжело, но она — боец. Уже нашла подругу. Иногда по вечерам она все еще спрашивает: «А как папа?» Я не вру. Говорю то, что знаю от общих знакомых (связь с прошлым я свела к минимуму, но пара контактов осталась). Что у него проблемы с налоговой, что дядя забрал свою долю бизнеса обратно через суд, так как Олег не смог выплатить вовремя. Что шиномонтаж пока держится, но едва. Что заявление той девушки, оказывается, не было единственным — нашлись еще, и теперь он судится уже по статье о домогательствах.
Я не испытываю торжества. Есть легкая грусть о том, что могло бы быть, если бы он был другим. И огромное облегчение, что этого «если бы» не случилось.
Сегодня суббота. Мы с Настей красим старый книжный шкаф, купленный на «Авито» за тысячу рублей. Она старательно выводит кисточкой цветы на боковой стенке. На полу расстелена газета, пахнет краской.
Раздается стук в дверь. Настя смотрит на меня вопросительно. Я откладываю кисть, иду открывать.
За дверью — курьер с букетом. Не роз. Скромные хризантемы. И конверт.
«Ирина? Вам».
Я беру. В конверте — единственный листок. Узнаю его размашистый почерк, но сейчас буквы неровные, будто писал дрожащей рукой.
«Ира. Нашел машину. Ключи от сейфа тоже. Документы… на месте. Молчу. Спасибо, что не добила. Я понял. Поздно, но понял. Прости. Если сможешь. О.»
Я стою с этим листком в руках. Настя подходит, заглядывает через плечо.
«Это от него?»
«Да».
«И что?»
«Ничего, — говорю я. — Просто письмо».
Я кладу конверт с цветами на тумбу в прихожей. Возвращаюсь к шкафу. Поднимаю кисть.
«Мама, — говорит Настя, обмакивая кисть в банку с белой краской. — А мы никогда не будем так жить, как раньше?»
Я смотрю на нее. На ее сосредоточенное лицо, выпачканное в краске. На наши руки — ее, детскую, и мою, с уже проступающей сединой у ногтей. Обе в пятнах краски. Обе свободные.
«Нет, зайка, — отвечаю я тихо. — Не будем».
Она кивает, удовлетворенно. И начинает закрашивать старое, потертое пятно на дверце шкафа. Аккуратно, слой за слоем. Пряча прошлое под новым, чистым цветом.
Я смотрю на ее работу. И вдруг ловлю себя на мысли, что я — как этот шкаф. Старая, с царапинами и потертостями история. Но еще крепкая. И ее можно перекрасить. Можно начать новый слой. Не идеальный. Не роскошный. Но свой.
За окном шумит дождь. Он стучит по стеклу, смывая пыль и городскую копоть. Мы с дочерью красим шкаф. В комнате пахнет краской, дерево и надеждой. И больше ничего.
Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, встречу ли я другого мужчину. Вырастет ли Настя счастливой. Стану ли я богатой. Это неважно. Важно, что сегодня, в этот самый момент, я держу кисть в своей руке. И крашу свою жизнь. Сама.
А за дверью, на холодной тумбе, медленно увядают чужие цветы. Символ другого цикла, который наконец-то замкнулся. Чтобы больше не повторяться.
