Конверт лежал в моей сумке с самого утра. Я положила его туда, застегивая молнию, и почувствовала, как ладонь на мгновение стала ледяной. Просто бумага и фотобумага. А вес — будто кирпич.
Я знала, что сегодня будет трудно. Приезд к Борисовым родителям в загородный дом всегда напоминал сдачу годового отчета. Но в этот раз было что-то ещё. Борис нервно поглядывал на часы, его идеальная стрижка, казалось, излучала нетерпение.
— Не забывай, мама ценит пунктуальность, — сказал он, глядя куда-то на уровень моей макушки, как будто проверяя, не разлохматились ли волосы. — И про пирог с черникой. Ты же повторила рецепт?
— Повторила, — кивнула я. — Все по инструкции.
Он удовлетворённо хмыкнул. Инструкции, стандарты, соответствие — его родная стихия. Специалист по сертификации зелёных насаждений. Он мог часами рассказывать, почему эта яблоня во дворе не получает паспорт из-за неправильного угла наклона ветвей. И почему наша жизнь — тоже.
Мы ехали молча. За окном мелькали сосны, аккуратные заборы посёлка «Сосновая Роща». Здесь у каждого дерева была история, которую я потихоньку собирала за четыре года жизни рядом с Борисом. Тот клён у Валентины Петровны — память о муже. Та кривая берёза у въезда — её отстаивали всем посёлком, когда застройщик хотел вырубить. Борис видел в них только объекты для паспортизации. Я видела соседей.
Машина плавно зарулила на участок. Дом — образцовый, как с картинки каталога: вересковый сад, идеальный газон, та самая бесплодная яблоня-«модель» посредине. На крыльце уже стояла свекровь, Лидия Аркадьевна. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моей юбке, потом по коробке с пирогом в моих руках.
— Агаточка, наконец-то. А мы уже начали волноваться. Борисушка, помоги жене.
Борис «помог» — взял коробку и понёс в дом, оставив меня с его матерью.
— Заходи, милая. Ой, а платочек у тебя на плече помялся. Дай я…
Она поправила несуществующую складку. Её пальцы были холодными. Я улыбнулась — широко, ярко, как и полагалось общительной и жизнерадостной Агате, жене перспективного Бориса. Внутри всё сжалось в тугой, прагматичный узел. Сколько ещё?
В просторной гостиной-столовой пахло кофе и дорогим паркетным лаком. За большим дубовым столом сидел свёкор, Аркадий Семёнович, что-то читая в телефоне. Он кивнул мне, не отрываясь. И… ещё кто-то. Женщина.
Она сидела в кресле у панорамного окна, изящно скрестив ноги. Светлые волосы уложены мягкой волной, платье-футляр цвета кофе с молоком, туфли-лодочки. Узнала я её мгновенно. Сотни раз видела в соцсетях, на старых фотографиях в альбоме Бориса. Ирина.
— Агата, знакомься, — голос Бориса прозвучал неестественно бодро. — Это Ирина, наш… мой старый друг. Неожиданно оказалась в посёлке по делам, вот я и пригласил на чай. Надеюсь, ты не против?
Он смотрел на меня, и в его глазах читался не вопрос, а указание. Прими. Сыграй. Будь идеальной хозяйкой.
Ирина поднялась, улыбнулась. Улыбка была отрепетированной, как у стоматолога из дорогой клиники.
— Очень приятно, Агата. Борис так много о вас рассказывает. О, это тот самый знаменитый пирог? — её взгляд упал на коробку в руках Бориса.
— Да, — выдавила я из себя. — По рецепту Лидии Аркадьевны.
— Настоящее семейное сокровище, — легко парировала Ирина. — У меня, знаете ли, никогда не получалась выпечка. Руки не оттуда растут.
Она произнесла это с такой лёгкой, извиняющейся самоиронией, что это прозвучало не как недостаток, а как милая особенность. Я почувствовала, как под маской улыбки начинает закипать что-то тёмное и колкое. Прагматизм подсказывал: это ловушка. Но что-то другое, глубинное и уставшее, уже тянуло руку к молнии на сумке. Туда, где лежал конверт.
Мы сели за стол. Я расставляла тарелки, разливала чай, улыбалась. Ирина вела лёгкую беседу со свекровью о новых тенденциях в ландшафтном дизайне. Говорила умно, со знанием дела. Лидия Аркадьевна слушала, одобрительно кивая. Борис сиял. Он нашел эталон, поставил его рядом с исследуемым объектом — мной — и наслаждался процессом сравнения.
— Агата, дорогая, а ты как считаешь? — вдруг спросила Ирина, обращаясь ко мне. — Зонирование участка с помощью многолетников — это всё ещё актуально или уже нет?
Все взгляды устремились на меня. Борис смотрел с вежливым ожиданием. В его глазах читалось: «Ну-ка, покажи, что ты не совсем безнадёжна».
Зонирование. Многолетники. Passé. У меня в голове прокручивались карты походных маршрутов, списки снаряжения, приметы погоды по облакам. Я знала, как развести костёр под дождём и найти воду в лесу. Но не знала, что ответить на этот вопрос.
— Я… пожалуй, не слишком разбираюсь, — сказала я честно. — Для меня сад — это скорее место, где можно просто посидеть. Без зон.
Наступила короткая пауза. Ирина мягко усмехнулась, как взрослый ребёнку, который сказал что-то наивное.
— Как мило. Простота — это тоже ценность.
Борис поморщился. Лидия Аркадьевна вздохнула.
— Агата у нас — натура непосредственная, — сказала свекровь, и в её голосе прозвучала непроизвольная снисходительность. — Мы её стараемся направлять.
Пирог съели быстро. Он был хорош — точь-в-точь как у Лидии Аркадьевны. Но в тот момент он казался мне символом всего, что я ненавидела: бездушного следования инструкции, чтобы заслужить одобрение.
Разговор за столом постепенно скатился к воспоминаниям. Сначала общие — про посёлок, соседей. Потом Борис и Ирина незаметно перешли на свои, общие.
— Помнишь, Боря, тот дуб у речки? — томно сказала Ирина, поправляя салфетку. — Тот, который мы называли «стариком». Ты тогда говорил, что ему нужен особый паспорт, как памятнику природы.
— Как же, — оживился Борис. — Я даже проект составлял. Жаль, администрация не оценила. А ты тогда так смеялась, когда я увяз в грязи, пытаясь измерить обхват ствола…
Они смеялись сейчас. Тихо, по-домашнему. Аркадий Семёнович улыбался. Лидия Аркадьевна смотрела на Ирину с тёплой, почти материнской нежностью, которой я у неё никогда не видела.
Я сидела, вжимаясь в спинку стула, и наблюдала. Прагматичная часть моего мозга холодно фиксировала детали: как наклоняется Ирина, чтобы коснуться руки Бориса, как его взгляд становился мягче, когда он на неё смотрит. Как его мать откровенно любуется этой картиной.
Вот он, эталон. Женщина, с которой он делил мечты, планы, смех. Которая понимает его профессиональный жаргон. Которая выглядит и ведёт себя… правильно.
А я? Я была проектом. Удачным, на его взгляд, приобретением. С потенциалом, но требующим постоянной доработки. Четыре года доработки. И сегодня, видимо, должна была пройти итоговую аттестацию. В присутствии оригинала.
— Агата, а ты ведь тоже любишь природу? — снова встряла Ирина, будто вспомнив о моём присутствии. — Борис говорил, вы иногда выбираетесь… на пикники?
Она произнесла слово «пикники» с лёгкой усмешкой, будто речь шла о детской забаве.
— Мы ходим в походы, — поправила я, и мой голос прозвучал чересчур резко. — С палатками. На несколько дней.
— Боже мой, — Ирина приложила руку к груди в искреннем, как мне показалось, ужасе. — В палатках? Это же так… экстремально. И неудобно. А как же душ? Комфорт?
— Иногда комфорт — это не главное, — сказала я, глядя прямо на Бориса. — Главное — чувствовать себя живой.
Он отвёл глаза. Лидия Аркадьевна фыркнула.
— Чувствовать себя живой можно и в нормальных условиях, милая. Не обязательно для этого уподобляться… туристке.
Слово «туристка» прозвучало как «бомжиха». Я сжала под столом кулаки. Ногти впились в ладони.
— Мама, не надо, — сказал Борис, но без особого энтузиазма. — У Агаты свои увлечения. Просто… иногда они немного не вписываются в общую картину.
И тут что-то во мне сломалось. Не громко, не с треском. Тихо, как ломается сухая ветка под снегом. Та самая прагматичная, расчётливая часть, что годами твердила «терпи, это логично, у тебя нет выхода», вдруг отступила. Её место заняла та самая «туристка» — упрямая, выносливая, знающая, что если идти долго, обязательно выйдешь к людям. Или к реке.
— В какую картину, Борис? — спросила я тихо. — В твой идеальный, сертифицированный макет жизни? Где у каждого дерева есть паспорт, а у жены — инструкция по применению?
В комнате повисла тишина. Даже Ирина перестала улыбаться. Борис покраснел.
— О чём ты? Не надо делать из мухи слона. Я просто констатирую факт: у тебя есть некоторые особенности, которые…
— Особенности? — я перебила его. Голос всё ещё был тихим, но в нём появилась сталь. — Особенности — это когда ты три года подряд забываешь день рождения своей матери. А моя «особенность» в том, что я не умею болтать о трендах в ландшафтном дизайне за чашкой кофе? Или в том, что я предпочитаю живые горы мёртвому газону?
— Агата, хватит! — рявкнул Борис, ударив ладонью по столу. Чашки звякнули. — Ведешь себя как невоспитанная девица! Не впервой, кстати. Вспомни, как ты в прошлый раз пришла с рыбалки, вся в тине, и маму чуть удар не хватил! А Ирина никогда…
Он запнулся, но было поздно. Фраза уже висела в воздухе, тяжёлая и ядовитая. Он это понял, но отступать было некуда. Его нарциссизм, его потребность быть правым, выглядеть безупречно перед матерью и… перед Ириной, перевесили осторожность.
— Ирина никогда бы так не поступила! — выпалил он, уже не контролируя громкость. — Она всегда знает, где и что уместно! Она думает, прежде чем что-то сделать! Она — взрослая женщина, а не вечная девчонка с рюкзаком!
Я не отвечала. Просто смотрела на него. Он воспринял моё молчание как слабость и пошёл в атаку, подогретый одобрительным кивком матери.
— Да что уж там! — его голос гремел, заполняя всю комнату. Он встал, указывая на меня пальцем. Настоящий публичный разнос. — Моя бывшая была в сто раз лучше тебя! Умнее, элегантнее, тоньше! Она — эталон, а ты… ты вечный черновик, который не желает становиться чистовиком!
Его слова повисли в гробовой тишине. Аркадий Семёнович смотрел в тарелку. Лидия Аркадьевна кивала, её лицо выражало горькое согласие. Ирина опустила глаза, делая вид, что смущена, но уголки её губ дрогнули.
А я… я почувствовала странное спокойствие. Как будто долго карабкалась по крутому склону, и вот наконец достигла вершины. Оттуда всё было видно.
Я медленно наклонилась, взяла свою сумку, стоявшую у ножки стула. Расстегнула молнию. Всё так же медленно, не глядя, достала тот самый белый конверт формата А4. Положила его на стол перед собой.
— Ты так часто её вспоминаешь, Борис, — сказала я абсолютно ровным голосом. — Так часто сравниваешь. Говоришь, какая она была замечательная. Верная. Надёжная.
Я провела пальцем по конверту.
— И вот… мне стало интересно. Если она была такой уж идеальной… почему же вы расстались? Ты всегда говорил, что «не сошлись характерами». Расплывчато как-то. Для человека, любящего точность.
Борис нахмурился. Он не понимал, к чему я клоню, но его покорёжило от моего тона — спокойного, почти делового.
— Какое тебе дело? Это было давно. И не твоё дело вообще.
— Возможно, — согласилась я. — Но знаешь, что ещё было «давно»? Пятнадцатое мая этого года. Ты помнишь этот день?
Он побледнел. Сразу, резко. Это было заметно даже под загаром.
— Что за глупости? Я… я был в командировке. В области. Срочная паспортизация после того урагана.
— Да, — кивнула я. — Так ты и сказал. Уехал рано утром, вернулся поздно. Усталый, замкнутый. Я даже пирог испекла, чтобы ты порадовался, вернувшись. Черничный.
Я отодвинула тарелку с крошками.
— И ты знаешь, какая забавная штука случилась? — я открыла конверт и достала оттуда единственную фотографию. Не стала её показывать сразу. Держала в руках, глядя на него. — В тот самый день, пятнадцатого мая, наша соседка, Валентина Петровна, поехала на садоводческий рынок за новыми кустами сирени. Она любит фотографировать интересные растения. И вот, увидела она там такую роскошную, цветущую яблоню — сорт «Мелиба». Решила сфотографировать для своего альбома.
Я положила фотографию на стол лицевой стороной вниз.
— А когда вечером разглядывала снимки… увидела на фоне этой яблони не только ветки, но и… очень милую парочку. Очень знакомую парочку.
Я перевернула фотографию и толкнула её к центру стола, чтобы все могли видеть.
На снимке, под сенью бело-розовых цветов, стояли Борис и Ирина. Он обнимал её за плечи, она прижималась к нему, смеясь. На её пальце сверкало кольцо с камнем — точно такое же, какое я однажды нашла в бардачке его машины и про что он сказал, что это «сувенир для коллеги».
В комнате не дышали. Борис смотрел на фото, и его лицо стало землистым. Ирина вскрикнула и закрыла рот ладонью. Аркадий Семёнович наконец оторвался от телефона и уставился на снимок, медленно надевая очки. А Лидия Аркадьевна…
Она смотрела на фотографию, потом на Бориса, потом снова на фотографию. Кровь отхлынула от её лица так быстро, что я испугалась — не станет ли ей плохо. Она медленно подняла на меня глаза. В них было нечто большее, чем шок. Разочарование. Стыд. И вопрос.
Её губы дрогнули.
— Это… правда? — прошептала она, глядя не на меня, а на своего сына.
Этот шёпот прозвучал громче любого крика.
Борис молчал. Он не мог отрицать очевидного. Дата на фото, его собственная фигура, его рука на плече Ирины… Он стоял, опустив голову, поникший, как та самая яблоня после града. Его идеальный фасад дал трещину, и из-под него выглянуло что-то жалкое и мелкое.
— Я… это не то, что ты думаешь… — пробормотал он, обращаясь к матери. — Мы просто случайно встретились… Она была в том районе…
— Случайно встретились, — повторила я за ним. — И «случайно» обнимались. И «случайно» у неё на руке кольцо, которое ты мне сказал отдать на оценку полгода назад. И «случайно» в день этой встречи ты соврал мне о командировке.
Я больше не кричала. Не плакала. Я констатировала факты. И от этого было ещё страшнее.
— Зачем? — спросила Лидия Аркадьевна, и в её голосе впервые за все годы нашего знакомства прозвучала настоящая, не наигранная боль. — Зачем ты это сделал, Боря? Зачем врал? Зачем… привёл её сюда сегодня?
Это был лучший вопрос. Тот самый, который обнажал всю глубину его «тупого поступка». Его нарциссизм требовал не просто иметь эталон, но и публично продемонстрировать разницу. Унизить меня окончательно в глазах его родителей. Возможно, сделать первый шаг к тому, чтобы вернуть «идеал» в свою жизнь. Он был настолько уверен в своей безнаказанности, в моей покорности, что даже не подумал, что у меня может быть своя правда.
Борис не ответил. Он не мог.
Я поднялась из-за стола. Мои ноги были ватными, но держали. Прагматик внутри проснулся и отдавал чёткие команды. Деньги. Документы. Кров.
— Я остаюсь в посёлке сегодня, — сказала я, обращаясь уже ко всем. — Но не здесь.
Я достала из сумки телефон. Рука не дрожала. Нашла в контактах номер, набрала. Все смотрели на меня, как на сумасшедшую.
— Валентина Петровна? Это Агата. Да, я ещё у Бориса. Слушайте, у меня к вам огромная просьба… Да, прямо сейчас. Нет, не случилось, просто… я больше не могу здесь оставаться. У вас же свободна гостёвка над гаражом? Я могу?.. Спасибо. Огромное спасибо. Я… я сейчас приду.
Я положила трубку. Борис наконец очнулся от ступора.
— Куда? Что ты себе позволяешь? Ты куда собралась?
— К Валентине Петровне, — спокойно ответила я. — Той самой, что сделала это фото. Она уже ждёт. А завтра я позвоню Марии Степановне — она как раз искала помощницу в свой маленький питомник для бездомных животных на лето. Говорила, что я хорошо с собаками лажу. Там есть комнатка.
— Ты с ума сошла! — закричал Борис. — Какие собаки? Какая комната? У тебя нет денег! Нет ничего!
Он кричал, но в его крике уже не было власти. Был страх. Страх потерять контроль. Страх того, что его идеальная картинка рухнула не только перед матерью, но и перед всем посёлком. Потому что Валентина Петровна — не просто соседка. Она — главный источник местных новостей и, как ни странно, авторитет. Её слово здесь много значит.
— У меня есть руки, — сказала я, поднимая их и разглядывая, будто впервые. Руки, которые умели вязать узлы, ставить палатку, печь пироги по чужому рецепту и гладить безупречные рубашки. — И голова. И… кое-какие навыки. Этого пока хватит.
Я посмотрела на Лидию Аркадьевну. Она не смотрела на сына. Она смотрела на меня. И в её взгляде, сквозь обиду и растерянность, я впервые увидела не снисхождение, а что-то вроде… уважения. Пусть неловкого, вынужденного, но уважения.
— Агата… может, не надо торопиться… — начала она, но голос её сорвался.
— Надо, — мягко, но твёрдо прервала я её. — Мне давно уже надо.
Я взглянула на Ирину. Та сидела, сжавшись в комок, стараясь стать невидимой. Её эталонность потускнела, съёжилась до размеров жалкой соучастницы пошлого обмана.
Я наклонилась, подняла с пола свою сумку. Конверт с фото остался лежать на столе. Пусть он теперь разбирается с этим. Со своей ложью, с разочарованием матери, с любопытством соседей.
— До свидания, — сказала я всем им сразу и никому в отдельности.
И вышла. Не из комнаты, а из дома. Через холл, мимо блестящей, ни разу не использованной нами кухни «для приёмов», мимо зеркала в позолоченной раме, в котором четыре года отражалась не я, а какая-то старательная актриса.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я оказалась на улице. Вечерний воздух пах сосной и влажной землёй. Я сделала глубокий вдох. Пахло свободой. И страхом тоже, да. Но свободой — больше.
Я прошла по идеальному газону к калитке. На мгновение остановилась возле той самой яблони. Она стояла, прямая и бесплодная, в наступающих сумерках. Красивая картинка без единого плода. Как и моя жизнь здесь.
Я тронула рукой её гладкий ствол.
— Ничего, — прошептала я, не знаю, дереву или себе. — Бывает. Не все яблони должны плодоносить. Некоторые — просто быть красивыми. А некоторые… могут уйти туда, где наконец дадут корень.
Я вышла за калитку и пошла по тёплой асфальтовой дорожке в сторону дома Валентины Петровны. В кармане зазвонил телефон. Я посмотрела — незнакомый номер, но с местной кодом. Соседи. Уже звонят. Интересно, кто? Спросить, что случилось? Предложить помощь?
Я не стала брать трубку. Просто шла, выпрямив спину. Сумка с единственными по-настоящему моими вещами (походный спальник, термос, любимая книга, паспорт) болталась на плече. Она была лёгкой.
В окнах домов по пути зажигались огни. Кто-то готовил ужин, кто-то смотрел телевизор. Обычная жизнь. Скоро и для меня она станет обычной. Без эталонов, без сравнений, без ежедневного отчёта о соответствии.
Я подошла к домику Валентины Петровны. На крыльце уже горел свет, и в дверном проёме виднелась её сутулая фигура.
— Иди, иди, родная, — сказала она, не спрашивая ни о чём. — Чайник уже кипит. А там, наверху, постелила свежее. Всё будет хорошо.
Я переступила порог. Простой, уютный дом пахло пирогами, землёй и кошкой. Настоящий дом.
Я обернулась, взглянула в ту сторону, откуда пришла. Из-за крон высоких сосен виднелась крыша того, идеального, дома. Там, наверное, сейчас шёл скандал. Или тягостное молчание.
Но это было уже не моё дело.
Я закрыла дверь. Тихий щелчок замка прозвучал как точка. Не в чьей-то истории. В моей.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ — самые лучшие подарки для меня