Дверь открылась не сразу. Галина Петровна, кажется, смотрела в глазок целую вечность. Я слышала её прерывистое дыхание за тонкой створкой. Я стояла на её крыльце, уже не мокром от вчерашнего ливня, а сухом и посыпанном жёлтым песком. В руках у меня был не ребёнок – сына оставила с той самой соседкой, Тамарой Семёновной. В руках у меня был синий картонный скоросшиватель.
Дверь отворилась на цепочке. В щели блеснул шёлк халата с драконами, а за ним – её глаз, узкий и недоверчивый.
— Чего приперлась? — голос был сиплым, будто она не кричала три дня назад, а молчала все эти годы. — Опять милостыни просить? Я тебе всё сказала.
Я не стала отвечать. Просто подняла скоросшиватель на уровень её глаз и медленно, давая разглядеть каждую букву, провела пальцем по напечатанной шапке: «Постановление о наложении ареста на имущество должника». Потом отцепила кнопку и достала первый лист.
— Это вам, Галина Петровна. Судебные приставы были сегодня утром, я видела. Думаю, они вам всё объяснили. Но копию я обязана вручить лично. Под расписку.
Её глаз за цепочкой расширился. Дыхание остановилось. Мне даже показалось, что драконы на халате перестали извиваться. Это был тот самый миг, ради которого я не спала две ночи, заполняя бумаги. Миг холодного, абсолютного торжества. Без крика, без слёз. Только факт. Только закон.
— Ты… ты что это… — цепочка задрожала.
— Арест вашего имущества, — сказала я чётко, как читаю инструкцию к сборке мебели, — за неуплату коммунальных услуг. Задолженность за пять лет, плюс пени. С учётом решения суда о взыскании с вас неосновательного обогащения в мою пользу. Вы же квитанции хранили? Вот они и пригодились.
Я просунула лист в щель. Он упёрся в её ладонь, холодную и липкую.
***
Три дня назад всё было иначе. Вернее, всё было точно так же – этот дом, запах старого дерева и лаванды в тумбочках, вечный полумрак в прихожей из-за разросшейся ели под окном. Но я ещё верила, что это мой дом. Вернее, дом моего мужа. А муж был в командировке. Как всегда, в самые неподходящие моменты.
Симон, наш сын, резался зубом. Он плакал третий день, и этот плач, похожий на сирену машинки с севшим аккумулятором, висел в комнатах липкой паутиной. Галина Петровна ходила за мной по пятам и вздыхала. Каждое моё движение комментировалось вздохом. Развела смесь – вздох. Сменила подгузник – вздох. Села, наконец, с чаем – громкий, театральный вздох, означающий: «сидишь без дела».
— Не выношу этого вечного нытья, — сказала она, глядя в окно, где небо густело, как кисель. — Раньше детей в поле рожали, и ничего, молчали.
Я прижала Симона к плечу, чувствуя, как моё собственное тело напрягается в ответ на каждый её звук. В кармане моих домашних штанов лежал маленький конвертик с чеками. Не чековая книжка, а именно конверт из плотной бумаги, где я аккуратно, месяц за месяцем, складывала квитанции об оплате за свет, газ, воду и вывоз мусора. Пять лет. С тех пор как мы с Максимом переехали сюда, в её дом, спасаясь от ипотеки. «Живите, помогайте по хозяйству, — сказала она тогда, — а я вам коммуналку в подарок. На ребёнка копите». И мы поверили. Я, как идеальная невестка, взяла на себя все бытовые вопросы: ремонт, уборку, готовку. А она смотрела мои квитанции, одобрительно кивала и брала их себе — «на память, для отчёта». Как потом выяснилось, для отчёта перед соседками о своей гениальной экономии.
В тот день я сломалась на проводке. Вернее, на её отсутствии. В ванной треснула розетка, от неё пошёл лёгкий, сладковатый запах палёной пластмассы. Мой внутренний мастер-ремонтник, тот самый, что получил в наследство от отца вместе с его старым набором отвёрток, забил тревогу.
— Галина Петровна, в ванной розетка плавится. Нужно вызывать электрика. Из посёлка, Ивана, он недорого берёт.
Она замерла у плиты, где варился бесполезный компот из сухофруктов «для внука».
— Какой ещё электрик? Что ты выдумываешь? Всё работает.
— Не работает. Пахнет горелым. Это опасно. Может, проводка старая по всему дому, нужно глянуть.
Слово «нужно» подействовало на неё как красная тряпка. Она медленно повернулась, и её лицо, обычно напоминавшее мятую, но добрую пергаментную грамоту, стало резким.
— Что «нужно»? Кому «нужно»? Мне что, деньги девать некуда, чтобы по каждому твоему чиху мастеров вызывать? — Она сделала шаг ко мне. Симона начало от её тона рвать на плач. — Ты живешь здесь бесплатно! Максим деньги присылает, а ты их тут стрекочешь на всякую ерунду! На проводку! Нам и старая сто лет служила!
Это было уже слишком. Слишком глупо, слишком опасно.
— Это не ерунда, — голос мой стал тихим и очень ровным. Я переложила сына на другое плечо. — Это пожар. Это ваш дом в конце концов. Вы хотите, чтобы он сгорел из-за старой алюминиевой проводки?
— МОЙ ДОМ! — она крикнула так, что Симона дёрнуло в истерике. — Мой дом, и решаю я, что в нём делать! А ты не указывай! Сиди тихо, ребёнка расти и благодари, что крыша над головой есть! И не выдумывай про пожары, чтоб меня запугать и денег выманить!
В окно ударила первая капля дождя. Потом вторая. Зашипело по жестяному козырьку над крыльцом. Началось.
— Я не выдумываю, — я уже почти шёпотом говорила, пытаясь успокоить и сына, и свой бешеный пульс. — И деньги не на себя прошу. На безопасность. Вашу в том числе.
— Моя безопасность — это мои деньги на книжке! — выпалила она, и в её глазах вспыхнул тот самый панический, животный страх. Страх бедности. Угроза её «неприкосновенному запасу». — А ты со своим ребёнком — обуза! Вечно ноет, вечно ты чего-то хочешь! Сама рожала — сама и выживай!
Воздух вырвался из моих лёгких, будто меня ударили под дых. Я не поняла сначала. Просто стояла, качая Симона, глядя на её перекошенное лицо. Дождь забарабанил сильнее.
— Что… что вы сказали?
— Ты слышала! — она махнула рукой в сторону двери. — Не нравится — вали! Ищи себе другую халяву! Надоела!
Она подошла к вешалке, сдернула моё осеннее пальто и шарф, бросила их на стул у выхода. Потом схватила мои кроссовки, те самые, в которых я ходила по дому, и швырнула их на пол передо мной.
— Вон! Прямо сейчас! Чтобы духу твоего здесь не было!
Ветер рванул ставню где-то снаружи. Завыло. Шторм вступал в силу.
— Вы… вы серьёзно? С ребёнком? В такую погоду?
— Сама рожала — сама и выживай! — это было уже не объяснение, а заклинание, кричальный щит против любой логики. Она распахнула входную дверь. Холодный, мокрый ветер ворвался в прихожую, закрутил газету с пола. — Вон!
Я посмотрела на Симона. На его заплаканное, красное личико. Посмотрела на эту женщину в дорогом халате с драконами, стоящую в позе сторожа тюрьмы. И что-то во мне… щёлкнуло. Как будто та самая старая розетка в ванной наконец замкнула и перегорела. Остался только холод. И расчёт.
Я молча надела на сына его комбинезон поверх пижамы. Натянула на себя пальто. Нашла в кармане ключи от своей старой, стоящей в гараже машины (гараж был общий, но я платила за его долю). Надела кроссовки на босые ноги. Подняла сумку с памперсами, всегда стоявшую у двери наготове. И вышла.
Не обернулась. Дверь захлопнулась за мной с таким звуком, будто захлопнулся сейф. Её сейф.
Дождь хлестал по лицу. Добираться до гаража было пятьдесят метров, но они показались километром по пересечённой местности. Я прикрывала Симона полой пальто, спотыкалась о лужи. В гараже пахло бензином и сыростью. Я уложила сына на заднее сиденье, завела машину, чтобы включить печку. Руки тряслись, но не от страха. От адреналина. От ясности.
Первым делом я позвонила Тамаре Семёновне. Она жила через три дома.
— Тамара Семёновна, это Анна. Вы меня просили помочь с настройкой роутера. Могу я к вам сейчас заехать? На пять минут.
В её голосе была тревога — она слышала, наверное, наш ссору. Но она сказала: «Конечно, родная, заезжай».
Я приехала. Отдала ей на руки заснувшего от усталости Симона. И спросила то, что хотела спросить три дня, но не позволяла себе из правил приличия идеальной невестки.
— Тамара Семёновна. Вы однажды говорили, что Галина Петровна хвасталась, будто я плачу за коммуналку, а её деньги копятся. Вы точно помните?
Тамара Семёновна посмотрела на меня, потом на ребёнка, потом опять на меня. И кивнула.
— Помню. В нашем чате даже писала, все читали. «Моя Аннушка — золото, всё сама тянет». А потом, после, уже вслух ржала: «Глупая, пять лет платит, а я коплю». Мне аж противно стало. Я тебе скрин выложу.
Это была первая деталь пазла. Улика, которая появилась из-за слабости свекрови — её потребности хвастаться своей «предусмотрительностью» перед соседским кругом, который она же презирала.
В ту ночь я спала на раскладушке у Тамары Семёновны. А утром начала действовать. Я достала свой старый, но надёжный ноутбук. Первым делом — в личный кабинет на сайте управляющей компании нашего посёлка. Логин и пароль я знала, я же всё всегда оплачивала. Распечатала историю платежей за пять лет. Все операции шли с моего счёта. Чистая, готовая доказательная база.
Потом я позвонила жене электрика Ивана, Надежде. Мы иногда пили чай на общей лавочке летом.
— Надя, привет. Слушай, а если мне нужны дубликаты платёжек за свет, например, за прошлые годы, это куда? В УК?
— Да в УК, — сказала Надя. — Только там бюрократия, неделю ждать. А ты что, потеряла?
— Нет, не потеряла, — ответила я. — Просто нужны.
Позвонила председателю нашего кооператива, Владимиру Игнатьевичу. Он уважал меня за то, что я всегда первой выходила на субботник и знала, где найти запорный кран на общем водопроводе.
— Владимир Игнатьевич, добрый день. У меня вопрос по справке о задолженности. Если дом в собственности у одного человека, а платит другой, и перестал платить, как быстро можно получить справку о долге? Для суда.
Он помолчал. Потом сказал:
— Анна, это у тебя с Галиной Петровной что-то случилось?
— Да, — честно ответила я. — Поэтому и нужна справка.
— Приезжай после обеда, — вздохнул он. — Оформлю.
Так, рычаг за рычагом, используя только свои социальные связи, наработанные за пять лет жизни в этом посёлке, я собрала всё необходимое за день. Квитанции. Справку о задолженности. Распечатку из чата, которую мне скинула Тамара Семёновна. Показания соседей я не собиралась использовать — мне хватило бумаг.
На второй день я поехала в суд. Подала иск о взыскании неосновательного обогащения. Сумма за пять лет коммунальных платежей. Приложила все квитанции. Параллельно отнесла в УК заявление о переходе права оплаты коммунальных услуг на меня, как на фактически проживающую и оплачивающую всё это время. И, как вишенку на торт, подала заявление в Федеральную службу судебных приставов — у Галины Петровны уже был небольшой старый долг за капремонт, по которому было вынесено решение. Оно не исполнялось. Я попросила возбудить исполнительное производство.
Всё это время я была холодна и расчётлива. Как токарь у станка. Я не злилась. Я собирала механизм. Последней деталью стало то самое постановление об аресте имущества. Его мне прислали по электронной почте утром третьего дня. А днём я увидела, как служебная машина приставов остановилась у нашего — у её — дома.
Я распечатала постановление. Положила в скоросшиватель. Надела обычные джинсы и свитер. И пошла вручать.
***
Теперь она стояла передо мной, всё ещё держа лист в дрожащих пальцах. Цепочка с двери упала, звякнув. Дверь распахнулась.
— Ты… ты сука юридическая! — выдохнула она. В её глазах был не только гнев. Был ужас. Тот самый ужас перед нищетой. Приставы описали её сервант, её хрусталь, её швейную машинку «Зингер». Её неприкосновенный запас.
— Нет, — тихо ответила я. — Я просто Анна. Которая пять лет платила за вашу коммуналку. А вы выгнали её с ребёнком в шторм. Теперь — платите сами. Или продавайте хрусталь. Это ваш выбор.
Я повернулась и пошла по дорожке к калитке. Солнце уже выглянуло и высушило песок.
— Анна! — её крик был полон настоящей, животной паники. — А как же… Максим! Что Максим скажет?!
Я остановилась. Не оборачиваясь.
— Максим уже всё знает. Он получил копию иска. Он поддерживает моё решение. Ему тоже надоело жить в пожароопасном доме с матерью-скупердяйкой.
Я вышла за калитку. Воздух пах хвоей и влажной землёй. Чисто, свежо.
В кармане у меня лежал тот самый старый набор отвёрток отца. Я потрогала холодный металл коробки. Отец всегда говорил: «Главное — правильный инструмент и точный расчёт. Тогда любая поломка по силам». Он был прав. Я отремонтировала самую главную поломку в своей жизни. Без шума, без слёз. По закону. Холодным, отвёрточным расчётом.
Симон ждал меня у Тамары Семёновны. Пора было забирать его и начинать новую жизнь. В съёмной квартире, с честными счетами за коммуналку. Где каждая розетка будет безопасной. И где не будет вздохов, пахнущих лавандой и страхом.