Я сидела на кухне, лениво потягивая чай, когда раздался настойчивый звонок в дверь. Сердце екнуло – я знала, кто это. Свекровь, словно тень, возникала всегда внезапно, без предупреждения, будто мы делили коммунальную кухню, а не жили в собственной квартире. Я открыла. Она прошествовала мимо, не удостоив меня взглядом, бросила пальто на вешалку и, как к себе домой, направилась прямиком на кухню.
– Чай есть? – спросила она, бесцеремонно опускаясь на мой стул.
– Есть, – отозвалась я, механически ставя перед ней чашку.
Она, не говоря ни слова, помешала ложечкой чай, потом бросила на меня взгляд, тяжелый и оценивающий. Я съежилась под ним, чувствуя себя школьницей на бесконечном экзамене.
– Ну что, – наконец прозвучал ее голос, – когда уже? Род продолжать пора. Три года вам, как никак. Я в твои годы уже двоих нянчила.
Заезженная пластинка. «Продолжение рода». Звучало так, будто мы не люди, а редкая, исчезающая порода, которую надо срочно спасать от вымирания.
– Мама, мы же говорили, – тихо промолвила я. – Это наше с Сергеем решение.
– Какое еще решение! – она, возмущенно, стукнула чашкой о блюдце. – Мужчина всегда наследника хочет. Это ты его, небось, уговариваешь подождать. Карьера, свобода… Ерунда всё это. Главное в жизни женщины – семья. Дети. Ты что, не понимаешь?
Я понимала. Каждое ее слово, последние три года, впиталось в меня, как едкая пыль. Я пыталась быть удобной. Безмолвно наблюдала, как она переставляет вещи в моих шкафах. Покорно кивала, выслушивая критику моей работы. С натянутой улыбкой принимала на день рождения детские пинетки «на будущее». Я тянула время, надеясь, что она отстанет, поймет. Но она не отступала и не понимала. Конфликт рос медленно, исподволь, как вода в заткнутой раковине. Тихий, но неумолимый.
– Сергей тоже не торопится, – сказала я, отводя взгляд к окну.
– Сергей – мужчина. Ему надо напоминать. А ты должна хотеть. Женщина без материнства – это неполноценная женщина.
Вот она, эта фраза. Сегодня она прозвучала оглушительно, словно кто-то включил запись на полную громкость. Я почувствовала, как внутри что-то тихо и безжалостно щелкнуло, словно лопнула натянутая струна. Вся гамма эмоций – усталость, обида, злость – внезапно схлынула, оставив лишь ледяную, кристальную пустоту. И в этой пустоте, словно зимний цветок, созрело холодное, как лед, решение.
Я подняла на нее глаза и твердо произнесла:
– Хорошо, мама. Давайте поговорим о продолжении рода. Откровенно.
– Наконец-то взялась за ум, – свекровь, с облегчением, откинулась на спинку стула.
– Для продолжения рода нужен отец, – медленно, четко выговаривая каждое слово, начала я. – Отец, который будет присутствовать. Который будет возвращаться с работы и играть с ребенком. Который будет вставать по ночам. Который не будет считать, что пеленки и каша – это не его территория. У вас такой сын?
Свекровь нахмурилась, словно я нанесла ей оскорбление.
– Что ты хочешь сказать? Сергей – замечательный муж. Он тебе квартиру купил.
– Квартиру купил он, да. А живу в ней я. Одна. Он приходит, когда хочет. Уходит, когда хочет. Его график дежурств в больнице – это святое. А моя работа – это так, баловство. Он не готов менять свою жизнь. Он сказал мне это прямо. «Дети – это твоя забота. Я буду их любить, но возиться с младенцами – нет». Вы хотите внука для галочки? Чтобы фотографию в рамку поставить? Или вы хотите, чтобы у этого ребенка был отец?
Она молчала. Лицо ее каменело.
– Ты преувеличиваешь. Все мужчины такие. Привыкнет.
– Он не привыкнет. Он сорок лет привыкал, что мир крутится вокруг него. Вы его так воспитали. Он – ваш прекрасный сын, продолжение именно вашего рода. Он – врач, умница, добытчик. Но он не партнер. И он не будет отцом в том смысле, в каком вы это представляете. Он будет гостем в доме собственного ребенка. Вы хотите, чтобы я родила и одна тащила на себе все? Чтобы я превратилась в загнанную лошадь, а он приходил раз в неделю поиграть в папу? Это и есть ваше «продолжение рода»?
Я не повышала голоса, говорила спокойно, ровно, словно зачитывала неутешительные результаты анализа. Потому что это и было похоже на анализ. Диагноз нашей семьи. Прогноз на будущее.
Свекровь смотрела на меня широко открытыми глазами. В них поочередно мелькали возмущение, защита, а потом… что-то похожее на узнавание. Она увидела в моих словах не злую невестку, а правду. Ту правду, которую, возможно, знала и сама, но тщательно замазывала лаком «идеального сына».
– Он… он так сказал? Что не будет помогать? – голос ее стал тише.
– Да. Сказал. Год назад, когда я в последний раз завела этот разговор. Он сказал: «Я не буду вставать по ночам. Я не буду сидеть в декрете. Моя карьера важнее». И он имеет на это право. Но и я имею право не хотеть такой жизни. Я не хочу быть матерью-одиночкой при живом муже. Это унизительно и тяжело.
Она долго молчала, уставившись в свою пустую чашку. Потом подняла голову. Во взгляде не было прежней назидательности, лишь какая-то странная усталость.
– А если… если я буду помогать? Сидеть с ребенком, давать тебе отдохнуть?
– Мама, вам шестьдесят пять. У вас давление. Вы физически не сможете таскать коляску, не сможете не спать ночами. Это будет на мне. Всё равно на мне. А Сергей будет жить своей жизнью, как жил. И вы будете винить меня, что я плохая мать, что я всё делаю не так. Я знаю этот сценарий. Я видела его у своих подруг.
Она отодвинула чашку, встала и, подойдя к окну, отвернулась ко мне спиной.
– Значит, никаких внуков у меня не будет.
– Пока ситуация не изменится – нет. Я не рожу ребенка, чтобы заслужить ваше одобрение или «продолжить род». Ребенок – это не трофей. Это ответственность на двадцать лет минимум. И я не готова брать ее на себя в одиночку.
Она обернулась. Лицо было серым, осунувшимся.
– Ты права, – сказала она почти шепотом. – Не рожай.
Эти три слова повисли в воздухе, звуча словно приговор, капитуляция. Она сама произнесла то, что годами отрицала.
– Он действительно так воспитан, – продолжила она, глядя куда-то сквозь меня. – Его отец тоже никогда… Я всё делала сама. И считала, что это правильно. Что мужчина не должен. А теперь… теперь я требую от тебя того, чего не смогла добиться сама. Это нечестно.
Она надела пальто, не спеша застегнула пуговицы.
– Я больше не буду об этом говорить. Обещаю.
И ушла. Я осталась на кухне. Тишина после её ухода была густой, звенящей. Я не чувствовала ни победы, ни облегчения, лишь пустоту и горечь. Горечь от того, что пришлось выворачивать душу наизнанку. Горечь от правды, которая оказалась столь уродливой.
Сергей вернулся поздно, буднично поинтересовался, как прошел день. Я ответила, что приходила его мама. Он кивнул в ответ и, не вдаваясь в подробности, уселся перед телевизором. Незначительная деталь, врезавшаяся мне в память: он стянул носки и бросил их посреди комнаты, на чистый пол. Не в корзину для белья, не к стирке, просто бросил, в ожидании, что они волшебным образом исчезнут, как всегда.
Я посмотрела на эти носки, потом на его равнодушную спину и вдруг поняла, что ничего не изменится. Никогда. Свекровь отступила, но главный конфликт, тихий, бытовой, ежедневный, остался. Он был в этих носках на полу, в его безразличном «как день?», в его жизни, которая шла параллельно с моей.
Я не стала убирать носки. Просто пошла спать, одна, в нашей с ним квартире, которую он купил. Финал без морали, без счастливого конца. Просто холодное понимание и тишина. И два грязных носка посреди комнаты, как немой итог всего разговора о продолжении рода.