Душный, спертый воздух в комнате пах пылью. Четырнадцатилетний Глеб лежал на продавленном матрасе, прислушиваясь к скрипу ступенек на крыльце. Его сердце, которое всего час назад колотилось от восторга и адреналина, теперь ныло от страха.
Все началось с денег, вернее, с их отсутствия. А в сейфе родителей, за толстой дверцей, лежали три миллиона на покупку новой иномарки, как говорили родители.
На машину... На железную банку с кондиционером, пока он, Глеб, ходил в кроссовках, которые уже трещали по швам, и слушал бесконечные лекции о том, что нужно знать цену деньгам.
А потом было случайное знакомство в сети. Глеб написал Алине. Ей было лет тридцать. Женщина с вызывающей фотографией на аватарке и фразами: «Все мужики — козлы», «Хочу все бросить и уехать».
Глеб, выдав себя за восемнадцатилетнего, влился в этот поток желчи. Он жаловался на «предков-тиранов», которые не понимают его тонкой натуры, держат в ежовых рукавицах и вообще, жизнь в их доме — тюрьма. Алина жаловалась на бывшего, который выгнал ее, и на отсутствие работы. Идея вызревала медленно, как ядовитый гриб.
— А давай их проучим? — написал Глеб как-то поздно ночью, когда в доме стояла тишина, прерываемая лишь храпом отца из спальни. — Предки мои при деньгах. А я им такую штуку устрою, что они поседеют. И нам достанется.
— Ты о чем? — ответила Алина.
— О похищении. Я исчезну, они с ума сойдут. А потом мы стрясем с них денег. Они же богатые, скряги просто. У нас в сейфе три ляма лежит. Мы заберем их, а им оставим послание, мол, платите выкуп за сына. Они заплатят, я уверен. А мы разделим все.
Глеб ожидал, что она назовет его психом, пошлет куда подальше и исчезнет. Но Алина ответила не сразу. Троеточие мигало минуту, другую.
— А если пойдут в полицию? — пришло, наконец.
— Не пойдут. Побоятся, что тогда меня вообще убьют. Они заплатят.
— Поделим пополам? — последовал вопрос.
— Пополам, — ответил Глеб, и в груди захолонуло от чего-то тяжелого, но вместе с тем дразняще-сладкого.
План был прост. Днем, когда родители на работе, Алина приедет. Глеб возьмет деньги из сейфа. Они оставят дома следы борьбы — перевернутый стул в прихожей, разбитый стакан. Потом Алина отвезет его на заброшенную дачу своего покойного деда на окраине города, где они переждут день-другой. Глеб запишет на телефон видео, где будет умолять о помощи, а Алина отправит его отцу с требованием выкупа — триста пятьдесят тысяч долларов. Сумму Глеб выдумал с потолка, она казалась ему внушительной и в то же время не запредельной для таких скряг, как его родители. Отец, конечно, не соберет такие деньги сразу, будет торговаться, паниковать, но в итоге, испугавшись за сына, продаст что-то или возьмет в долг. А когда деньги будут переданы, Глеб «чудом сбежит» и вернется домой героем, пережившим похищение.
Алина исчезнет с ее долей, а его доля будет надежно спрятана.
Глеб уже представил, как будет смотреть в глаза отцу, этому вечно недовольному человеку, и видеть в них не раздражение, а страх, любовь, раскаяние. Он их проучит! Заставит ценить.
Все пошло не так почти сразу. Алина приехала не на такси, как договаривались, а на видавшей виды «девятке» за рулем которой сидел тощий, нервный мужчина с татуировкой паука на шее. Его звали Слава.
— Это кто? — прошипел Глеб, замирая на пороге своего дома.
— Напарник. На всякий случай, — бросила Алина, избегая его взгляда. — Ты же не думал, что я одна буду этим всем заниматься? Иди, бери деньги, не разглагольствуй.
Нарушение первого правила поселило в Глебе холодный червячок сомнения. Но отступать было поздно. Он прокрутил код сейфа (08.11 — день рождения матери), вынул три плотные пачки купюр и сунул их в свой рюкзак. Алина толкнула стул в прихожей и разбила стакан об пол. Выглядело это жалко и неестественно, но Глеб убедил себя, что родители в стрессе ничего не заметят.
Пока ехали до дачи, Слава непрестанно курил, открыв окно, и бросал на Глеба в зеркало заднего вида оценивающие взгляды.
— Пацан, ты уверен, что твой старик поведется? — спросил он сиплым голосом.
— Да, — коротко бросил Глеб. — Он заплатит.
— Триста пятьдесят штук баксов… — протянул Слава, переглянувшись с Алиной. — Круто ты папашу, разводишь.
На даче, в этой конуре, заваленной хламом, Глеб записал видео. Получилось даже слишком хорошо: он сам себя напугал, представив реальных похитителей, и слезы навернулись на глаза сами.
«Пап, мам, они меня бьют… Сделайте, что они говорят, отдайте деньги, я боюсь…»
Алина отправила видео и текст с требованием на телефон отца. Началась вторая часть спектакля.
Они ждали звонка, ждали реакции. Глеб представлял, как отец, Николай Петрович, человек действия, сразу перезвонит на номер, будет умолять, спрашивать, как передать деньги, чтобы с сыном было все хорошо. Но звонка не было. Прошел час, два. Глеб нервно похаживал по комнате.
— Может, не увидел? На работе? — предположила Алина, грызя ноготь.
— Он всегда держит при себе телефон, — мрачно ответил Глеб. — Всегда.
И только ближе к вечеру, когда Глеб уже начал думать, что что-то пошло катастрофически не так — может, отец все-таки вызвал полицию, и они уже ищут машину, — на телефон Алины пришло сообщение. Не звонок, а сообщение.
«Деньги есть. Но 350к $ — бред. Максимум 50. И то, если живой и невредимый. Как передать?»
Глеб прочитал это и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это была дикая, всепоглощающая обида. Пятьдесят тысяч? Пятьдесят?! Когда у него в сейфе лежало три миллиона рублей! Он, их сын, их единственный ребенок, стоит для них каких-то жалких десять тысяч?! Он рисковал, строил эту сложную комбинацию, а они… они ТОРГУЮТСЯ! Как на базаре! «Максимум 50». Эти слова жгли ему мозг.
— Что это, блин, такое? — закричал он, тыча пальцем в экран телефона Алины. — Пятьдесят? Он с ума сошел?!
Слава, до этого молча сидевший в углу и пивший какой-то дешевый энергетик, фыркнул.
— Говорил же, старик твой не поведется. Его жаба душит.
— Он… Он просто не понимает серьезности! — выпалил Глеб, чувствуя, как жар обиды заливает ему щеки. — Надо давить сильнее. Надо… Надо сделать видео, где я… где меня бьют. Или режут! Чтоб он понял!
Алина посмотрела на него странно, с какой-то смесью брезгливости и испуга.
— Ты вообще в себе? Какое «бьют»? Мы же договаривались просто…
— Ничего мы не договаривались! — перебил ее Глеб. Он уже почти не контролировал себя, его трясло от несправедливости. — Он думает, что это шутки! Он должен испугаться по-настоящему! Дай сюда телефон, я напишу!
Он выхватил у Алины телефон. Его пальцы дрожали. Он набрал сообщение, полное ярости и оскорблений, которые копились годами, но никогда не вырывались наружу.
«Вы что там, совсем охренели? Вашего сопляка резать будут по кускам, если через шесть часов не будет денег. Все 350 и ни цента меньше. Иначе пришлем вам его уши в коробочке. Не верите? Сейчас пришлем доказательства».
Он показал текст Алине и Славе. Тот присвистнул.
— Ну ты и жесткий, пацан. Не жалеешь своих-то.
— Они не свои! — прошипел Глеб. — Они сами себя так ведут. Снимай! — приказал он Алине, наставляя камеру на себя. — Сделай вид, что бьешь меня.
Алина нерешительно подняла руку, сделала слабый хлопок по воздуху рядом с его щекой.
— Не видно! — закричал Глеб. — Надо по-настоящему! Ударь!
— Да я не могу…
— Дай сюда, — встал Слава. В его глазах мелькнул неподдельный интерес, как у мальчишки, нашедшего новую игрушку. — Я покажу, как надо пугать папаш.
И он, без предупреждения, со всей дури, въехал Глебу в живот.
Воздух с хрипом вырвался из легких. Глеб сложился пополам, захлебываясь кашлем, слезы от боли брызнули из глаз. Это была не игра, а настоящая боль.
— Вот так, — довольно сказал Слава. — Кадр был отличный. Давай еще, для верности.
Он схватил Глеба за волосы и оттянул ему голову. Глеб взвыл.
— Стой! Что ты делаешь?! — закричала Алина.
— А что? Реализм. Чтобы папаша раскошелился. Ты же хотел, чтобы они испугались? — Слава говорил спокойно, но в его голосе слышалась неуправляемая жестокость. Он толкнул Глеба на матрас. — Теперь, пацан, слушай сюда. Планы меняются. Ты думал, мы с Алиной просто исполнители твоей гениальной идеи? Мы теперь хозяева положения, и деньги из сейфа, это наш аванс. А выкуп в триста пятьдесят штук — это основная прибыль. И делиться с тобой мы не собираемся.
Глеб, сжимая живот, с ужасом смотрел на него.
— Мы… мы же договаривались… — хрипло выдохнул он.
— Договор потерял силу, как только ты сел в машину, — ухмыльнулся Слава. — Ты будешь делать то, что мы скажем. Если, конечно, хочешь, чтобы твои уши остались при тебе. А то папаше, глядишь, и правда коробочку придется отправить.
И Глеб понял всё. Его блестящий план, его месть родителям превратилась в чудовищную, реальную ловушку для него самого. Он не режиссер, а жертва. И похитители не наемные актеры, а настоящие волки, которые почуяли легкую добычу и запах денег.
Последующие часы стали для Глеба сплошным кошмаром. Слава, окончательно почувствовав власть, стал изобретательным. Он заставил Глеба записать новое видео, где тот, с синяком под глазом, всхлипывая, умолял отца «отдать все, что они просят». Отправляя видео, Слава сам надиктовал текст: «Через шесть часов. Место напишем позже. Не принесешь, получишь тело».
Ответ от отца пришел быстрее: «Покажите, что он жив сейчас. Деньги собираю. 100к максимум. Больше нет».
— Видишь? — с каким-то мрачным удовольствием сказал Слава, тыча телефоном в лицо Глебу. — Твой дорогой батя тебя в сотню тысяч зеленых оценил. Ну что, доволен? Проучил их?
Глеб молчал. Слезы текли по его грязным щекам сами собой, но это были уже не слезы от боли. Это были слезы стыда, отчаяния и осознания всей глубины своей чудовищной ошибки. Он думал, что играет на их чувствах, а они… они считали деньги. Он хотел их напугать, и теперь он здесь, в этой вонючей конуре, с двумя отбросами, один из которых явно получал удовольствие от причинения боли, а вторая смотрела на него с тупым испугом и уже, наверное, жалела, что ввязалась в эту авантюру.
— Надо звонить, — сказала Алина тихо. — Он хочет слышать голос. И… и надо соглашаться на сто. Сто тысяч долларов, это тоже куча денег.
— Молчи, — огрызнулся Слава. — Поучи меня еще дела делать. Позвоним, но не сейчас. Пусть помучается этот скряга.
Ожидание стало пыткой для всех. Алина нервно курила, глядя в одну точку. Слава пил и периодически подходил к Глебу просто так, снова и снова ударяя его по плечам, по голове, насмехаясь. Глеб забился в угол, обхватив голову руками. Он думал о доме.
Не о том доме, из которого он сбежал сегодня утром с чувством превосходства, а о том, что был до этого. О запахе маминых блинов по воскресеньям, о том, как отец, хоть и вечно уставший, помогал ему собирать сложную модель корабля, и они слаженно работали вместе. О том, как мама клеила ему трескающиеся кроссовки, говоря: «Поноси еще немного, сынок, потом новые купим». А он бросал их в угол с презрением.
Они копили на машину, на свою мечту. А он считал их скрягами. Он украл их мечту. И теперь… теперь они, наверное, сидят там, на кухне. Отец, сжав кулаки, а мать плачет. И они ненавидят его? Или ненавидят похитителей? А может, отец, получив то первое сообщение с угрозами, все понял? Догадался? Понял, что это его сын, его кровиночка, так жестоко и подло решил его «проучить»? И тогда…
Эта мысль была страшнее любого удара Славы.
Позвонили глубокой ночью. Слава включил громкую связь. Первый звук отцовского голоса, глухого, изможденного, но твердого, заставил Глеба содрогнуться.
— Алло.
— Слушай сюда, старик, — издевательски заговорил Слава. — Деньги готовы?
— Набрал сто тысяч. Больше нет. Где мой сын? Я должен поговорить с ним.
— Сто не катит. Триста.
— Нет трехсот. Есть сто. И то, если он жив и невредим. Дайте ему трубку.
Слава пнул Глеба ногой.
— Говори. И чтоб по делу.
Глеб взял телефон. Руки тряслись так, что он еле удержал аппарат.
— Пап… — его голос сорвался в шепот.
На той стороне наступила пауза, потом отец спросил, и в его голосе не было ни паники, ни слез.
— Глеб. Ты… Ты в порядке? Они тебя… Они тебя бьют?
Глеб посмотрел на синяк на своей руке, на насмешливую физиономию Славы. И вдруг ему захотелось крикнуть: «Пап, это я все сам! Это я украл деньги! Это я все придумал! Прости! Забери меня отсюда!» Но он видел взгляд Славы, предупреждающий, жестокий. И видел в углу рюкзак с тремя миллионами, которые он сам, своими руками, вынул из сейфа.
— Да… бьют, — выдавил он. — Пап, отдай им, что просят… пожалуйста…
— Я не могу отдать то, чего нет, сын, — голос отца прозвучал странно отрешенно. — Я продал гараж и занял у дяди Миши. Сто тысяч собрал. Это все. . Больше нет ни копейки.
— Пап… — снова прошептал Глеб. И больше не смог ничего сказать. Комок в горле перекрыл дыхание.
— Глеб, — неожиданно сказал отец. — Эти люди… они с тобой? Ты их знаешь?
Молчание было красноречивее любых слов.
— Боже мой… — не выдержала на той стороне мать, ее голос, полный слез и ужаса, прозвучал на фоне. — Глебка, что ты наделал?!
— Вот оно как… — протянул Слава, и в его голосе зазвенела опасная, хищная нота. Он выхватил у Глеба телефон, нажал на кнопку отбоя. Размахнулся и ударил подростка. Алина вскрикнула.
— Молчи, дура! — рявкнул на нее мужчина. — Теперь это не похищение. Теперь это… разборки внутри семьи. Старик уже понял и не заплатит.
Он навис над Глебом.
— Так, пацан, новый план. Ты звонишь папаше и говоришь, что это все ты. Что ты украл деньги, чтобы свалить с девкой. Что мы тебя поймали и теперь требуем выкуп уже за реальное похищение. И что если он не даст сто тысяч, мы тебя просто уберем, как ненужного свидетеля. Понял? Игры закончились.
Глеб смотрел на него, и его охватило такое отчаяние, что даже страх отступил. Он кивнул. Что ему оставалось? Слава сунул ему телефон.
— Говори. И чтоб я тебе поверил.
Глеб набрал номер. Отец снял трубку сразу.
— Пап… — голос Глеба был безжизненным. — Это все… это все я. Я взял деньги из сейфа. Я хотел… я хотел тебя проучить. Потому что вы с мамой… вы скряги. А эти… Алина и Слава… мы познакомились в сети. Но они… они теперь… теперь они говорят, что убьют меня, если ты не отдашь сто тысяч. По-настоящему убьют. Пап, они бьют меня по-настоящему. Прости… — он расплакался, на этот раз искренне, от безысходности и боли.
На той стороне долго молчали. Потом отец сказал, и его голос был тихим:
— Дай трубку тому…
Глеб протянул телефон. Слава взял его с торжествующим видом.
— Ну что, папаша, проняло? Теперь веришь, что дело пахнет керосином?
— Верю, — ответил Николай Петрович. — Говори место и время передачи денег. Больше никаких торгов. Сто тысяч и мой сын — живой и невредимый. Я хочу видеть его в двух шагах от себя в момент передачи. Иначе никак.
— Договорились, — сказал Слава, и глаза его блеснули. Он назвал место — заброшенная стройка на другом конце города, и время — в пять утра. — И запомни, старик: никаких ментов. Увижу хоть намек — пацану конец.
Он бросил трубку. Мрак за окном стал казаться еще гуще.
— Собираемся, — бросил Слава, хватая рюкзак с деньгами. — Ты, — он ткнул пальцем в Глеба, — ведешь себя тихо, делаешь, что говорят. Тогда останешься жив. Попробуешь выкрикнуть или побежишь, прибью на месте. Понял?
Глеб кивнул. Он был похож на робота, все чувства в нем выгорели, остался только инстинкт самосохранения и груз осознания собственной глупости. Алина молчала. Она больше не смотрела на Глеба. Она смотрела на Славу со страхом.
Они вышли на холодный, пробирающий до костей воздух. Слава толкнул Глеба на заднее сиденье «девятки», сел за руль. Алина села на пассажирское. Машина тронулась, фарами прорезая предрассветную мглу. Ехали молча. Глеб смотрел в темное стекло, за которым проплывали черные силуэты спящих домов, фонари, редкие одинокие машины. Он думал о том, что происходит дома. Что говорит мать отцу? Плачет? Рвется сюда? А отец… отец собирает деньги. Он продал гараж, занял. Для него, для Глеба, который украл у него и мечту о машине, и веру в сына.
Стройка представляла собой мрачное нагромождение бетонных коробок, кранов, застывших в неестественных позах, и груд строительного мусора. Слава остановил машину в тени одного из недостроенных домов. Было без пяти минут пять. Тусклый свет зари только начал размывать черноту неба на востоке.
— Вон там, у той бетономешалки, — указал Слава Глебу. — Ты встанешь рядом со мной. Алина будет смотреть с верхнего этажа.
Они вышли. Ноги Глеба подкашивались. Слава грубо взял его под локоть, будто ведя пьяного. Они встали у ржавого корпуса бетономешалки. Было тихо, лишь ветер гулял среди пустых оконниц да где-то вдалеке лаяла собака.
Ровно в пять из-за угла дальнего корпуса показалась одинокая фигура. Николай Петрович шел ровно, не спеша, неся в одной руке обычный пластиковый пакет из супермаркета. Он подошел на расстояние десяти метров и остановился. Даже в полумраке Глеб увидел его лицо. Оно было застывшим, как каменная маска. Только глаза, глубоко запавшие, горели сосредоточенным огнем.
— Я здесь, — сказал отец. Голос был ровным, без колебаний. — Глеб, иди ко мне.
— Не так быстро, — сказал Слава, выдвигаясь вперед и держа Глеба за плечо. — Сначала бабло.
Николай Петрович медленно поднял пакет.
— Здесь сто тысяч. Отпусти сына, я положу пакет и отойду.
— Сначала я заберу пакет, — парировал Слава. — И никаких телодвижений.
Отец медленно кивнул. Он сделал несколько шагов вперед, опустил пакет на землю, и, не спуская глаз со Славы, начал отходить назад, к бетонной колонне.
— Иди, — толкнул Слава Глеба в спину.
Глеб сделал шаг. Потом другой. Его ноги были ватными. Он шел по щебню, спотыкаясь, не отрывая взгляда от отца. Тот стоял у колонны, недвижимый, его взгляд был прикован к лицу сына. Глеб чувствовал каждый камешек под подошвой, слышал, как где-то позади Слава крадется к пакету, и сдавленное дыхание Алины сверху, в пустом оконном проеме.
Он дошел до отца. Встал перед ним.
— Пап… — начал он, и голос снова предательски дрогнул.
Николай Петрович молча поднял руку. Глеб инстинктивно вздрогнул, ожидая удара. Но рука опустилась ему на плечо. Крепко, почти до боли. Как констатация: вот он, цел. Физически.
— Сейчас, — коротко бросил отец через плечо.
И тут из-за бетонных плит, из-под груд строительного мусора, из темноты подъезда резко вышли трое мужчин. Не полицейские в форме, не наряд спецназа. Это были друзья отца. Дядя Коля, здоровенный детина с бычьей шеей, с которым папа ездил на рыбалку. И двое других — суровые, молчаливые лица, знакомые по редким визитам на отцовскую работу. Они двигались быстро, без суеты, перекрывая пути к отступлению.
Слава, только что схвативший пакет, замер на полпути к машине. Он метнул взгляд на Алину в окне, но она уже исчезла — сверху донесся короткий, заглушённый крик и звук борьбы.
— Гад, обманул! — прохрипел Слава. Он выбросил пакет и рванулся не к машине, а в сторону, в лабиринт бетонных плит и арматуры. Но дядя Коля был уже рядом. Он накрыл Славу, повалил на щебень. Тот забился, попытался ударить, но его руку тут же скрутили за спину с такой силой, что раздался неприятный хруст. Слава взвыл.
Все это заняло меньше минуты.
Николай Петрович так и не опустил руку с плеча сына. Он повернул Глеба к себе.
— Я записывал все разговоры с ними. Но не могу пойти в полицию, из-за тебя.
Он вынул из кармана телефон, нажал кнопку. Из динамика, тихо, но отчетливо, послышался голос Глеба: «...это все я. Я взял деньги из сейфа. Я хотел… я хотел тебя проучить. Потому что вы с мамой… вы скряги...»
Николай Петрович выключил запись, а Глебу захотелось провалиться сквозь землю.
— «Скряги», — повторил отец это слово, как будто пробуя его на вкус. Оно было горьким. — Три миллиона на машину… копили пять лет. Чтобы не брать кредит, не платить проценты. Чтобы поехать на своей, новой машине, к морю. Вместе. «Скряги»… А твои кроссовки… Мать уже купила тебе те, которые ты хотел. Они уже лежали в шкафу. Хотела сделать сюрприз.
Он говорил ровно, без упреков. И от этого было в тысячу раз хуже.
— Но это не главное, — отец наклонился немного, его лицо оказалось совсем близко к лицу Глеба. — Главное… что ты мог так. Спланировать. Найти каких-то отбросов. Украсть. Устроить это.... И подвергнуть себя реальной опасности. Ради чего? Чтобы «проучить»? Ради денег?
Глеб молчал. Все слова, все оправдания, которые крутились в голове, рассыпались в прах.
— Я не вызвал полицию, — сказал Николай Петрович, выпрямляясь. — Потому что это — наш семейный позор и разгребать его будем сами.
Он произнес это без пафоса, как констатацию факта.
— А теперь — домой, — сказал отец, снова беря Глеба за плечо и направляя к старой машине за углом, которую Глеб не заметил. — Твоя мать сходит с ума.
Дорога домой проходила в абсолютной тишине. Глеб сидел на заднем сиденье, глядя в окно на просыпающийся город. Все казалось чужим, незнакомым, как будто он вернулся из другого измерения. Отец молчал, глядя прямо перед собой.
Они подъехали к дому. В окнах горел свет. Отец вышел первым, не оглядываясь. Глеб волочился следом, как приговоренный.
Дверь открылась, еще не успели они подняться на крыльцо. На пороге стояла мать. Лицо ее было опухшим от слез, глаза — огромные, полные такого страха и надежды, что Глеб не выдержал и опустил взгляд.
— Глебка… — выдохнула она и бросилась к нему, обхватывая, ощупывая, целуя в лоб, в щеки, в волосы. — Живой, целый, Боже мой, живой…
Он стоял, как истукан, не в силах поднять руки, чтобы обнять ее в ответ. Ее тепло, ее запах, знакомый с детства, вызывали теперь только мучительный стыд.
— Всё, Лида, — тихо, но твердо сказал отец. — Он цел. Иди внутрь.
Он проводил жену в гостиную, усадил на диван. Сам остался стоять. Глеб стоял посреди комнаты, под прицелом двух пар глаз. Материнских — растерянных, полных вопросов. И отцовских — беспощадных.
— Рассказывай, — сказал Николай Петрович. — Все, с самого начала. Без вранья.
И Глеб начал говорить. Голос его сначала срывался, потом стал монотонным, бесцветным. Он рассказал все. Про обиду, про мечты о легких деньгах. Про Алину в сети. Про план «проучить». Он не оправдывался, просто излагал факты, глядя в пол.
Мать слушала, зажимая рукой рот. Время от времени из ее горла вырывался тихий стон. Когда Глеб дошел до эпизода с избиением, она вскрикнула и закрыла лицо руками.
Отец слушал молча, не перебивая. Когда Глеб закончил, в комнате повисла тягостная пауза.
— И что ты чувствуешь сейчас? — спросил Николай Петрович наконец. — Доволен? Проучил нас?
Глеб покачал головой. Слезы снова подступили к горлу, но он сглотнул их.
— Мне… стыдно, — выдохнул он. И это была единственная правда в эту ночь.
— Стыдно, — повторил отец. — Это хорошо. Но стыда мало. Ты украл не у чужих, а у семьи. Ты солгал, подверг свою жизнь опасности и довел до сердечного приступа мать. Ты впутал нас в историю с уголовниками, которую мне пришлось решать своими методами. Понимаешь масштаб? Это не двойка по математике. Это — предательство. Ты предал семью.
Каждое слово било, как молотком, в самое сердце. Глеб молча кивал.
— Полиции не будет, — продолжил отец. — Но наказание будет жесткое. И длительное. Первое: с этого дня и до конца лета — никакого интернета, никакого телефона, никакого телевизора. Твой компьютер будет продам. Второе: все свободное время, каждые выходные и все каникулы — ты будешь работать. Я найду тебе самую грязную, самую низкооплачиваемую работу, какую смогу. Разгружать вагоны, мести улицы, чистить котлованы. Третье: мы с матерью перестаем тебе доверять. Ты для нас теперь не сын, а человек, который живет в этом доме на птичьих правах. Будешь зарабатывать доверие с нуля. Понял?
Глеб кивнул. Наказание казалось суровым, даже жестоким. Но в глубине души он понимал, что отец справедлив.
— И последнее, — голос отца вдруг дрогнул, впервые за весь разговор. Он подошел к шкафу в прихожей, открыл его, вынул коробку. Картон, с логотипом дорогого бренда. Он поставил коробку перед Глебом.
— Твои новые кроссовки, которые «скряги» тебе купили. Носи и каждый раз, когда будешь их надевать, вспоминай этот день. Вспоминай, во что превратил свою жизнь и нашу. А теперь иди. Умойся и ложись.
Глеб взял коробку. Она была тяжелой, но не физически. Она давила на руки всей тяжестью случившегося. Он поднял глаза на мать.
— Мам… — прошептал он.
— Иди, сынок, — тихо сказала она. — Иди.
Он пошел в свою комнату, сел на кровать, не включая свет. Смотрел в окно, где занимался новый день. Обычный городской рассвет. Для кого-то — начало чего-то нового. Для него — первый день долгого, очень долгого искупления.
За дверью он услышал приглушенные голоса родителей. Сначала тихие, потом мать разрыдалась. Отец что-то говорил, низким, успокаивающим голосом.
Глеб лег, уткнувшись лицом в подушку. Слез больше не было. Было осознание. Осознание того, что детство кончилось.