К Международному дню танца – 29 апреля
О танце и пляске в поэзии Сергея Есенина почти не говорят отдельно – и совершенно напрасно. Между тем именно пляска оказывается одной из ключевых форм выражения национальной стихии в его художественном мире. Для Есенина это не просто элемент народного быта и не декоративная деталь – это способ говорить о характере народа, о судьбе России, о внутреннем состоянии человека и мира.
В поэзии Есенина пляска – категория универсальная. Она распространяется не только на человека, но и на природу, которая у поэта постоянно одушевлена и включена в единый ритм бытия. «Пляшет дым болотный», «пляшет сумрак», «пляшет дождь», «размашистая пляска ветвей», «волны плясали», «клен танцует пьяный» – эти образы создают ощущение живого, пульсирующего мира, где движение становится формой существования.
Но особенно важно, что пляска у Есенина никогда не бывает однозначно радостной. Напротив, она часто соединяется с болью, тоской, надломом. Не случайно рядом со словом «пляска» у поэта так часто возникает слово «плач»:
Проплясал, проплакал дождь весенний…
Плясать и плакать у забора…
В этих строках заключена важнейшая особенность русской ментальности, которую тонко чувствует Есенин: пляска – это не только веселье, но и форма проживания страдания. Русский человек пляшет не потому, что легко, а потому что иначе не может выразить переполняющее чувство – будь то радость, горе или отчаяние.
Особое место в поэзии Есенина занимает образ «пляшущей Руси». Он появляется уже в раннем стихотворении «Гой ты, Русь моя родная»:
И гудит за корогодом
На лугах веселый пляс…
И затем вновь и вновь возвращается в разных интонациях:
И Русь все так же будет жить,
Плясать и плакать у забора…
Пляшет перед взором
Буйственная Русь…
Это не идиллический образ. Это Русь живая, противоречивая, резкая, способная и к празднику, и к саморазрушению. Пляска здесь – форма коллективного существования, телесный язык народа, через который он говорит о себе.
Тексты Есенина содержат богатый этнографический материал. По ним можно восстановить представление о традиционных формах народной пляски: «дробь», «вприсядку», «трепак», «корогод». Поэт фиксирует и саму лексику народной культуры:
А у наших у ворот
Пляшет девок корогод
Отсыпай, плясунья, дробь!
Пусть хоть ветер на моем погосте
Пляшет трепака…
Мы узнаем и о музыкальном сопровождении пляски – гусли, тальянка, пастушеский рожок:
А пойду плясать под гусли,
Так сорву твою фату…
И пляшет сумрак в галочьей тревоге,
Согнув луну в пастушеский рожок.
Пляска у Есенина – всегда действие, всегда событие. Особенно ярко это проявляется в прозе, например в повести «Яр», где через сцену народной пляски раскрываются характеры персонажей. Там пляска – это соревнование, вызов, способ самоутверждения, форма общения и даже скрытого конфликта. Она собирает людей в круг, но в то же время выявляет их различия и их истинное отношение друг к другу.
Интересно и то, что рядом с «весёлой», «угарной», «дробной», «жгучей» пляской у Есенина возникает образ «панихидного пляса» – приём, построенный на резком смысловом столкновении:
Будет ветер сосать их ржанье,
Панихидный справляя пляс.
Здесь пляска превращается в знак катастрофы, распада, приближения смерти. В революционных поэмах и драматических произведениях Есенина появляются образы пляшущих мертвецов, скелетов, самой смерти:
Как будто бы плясали мертвецы…
То ли желтые полчища плящущих скелетов…
Так пляска становится не только выражением жизненной силы, но и образом ужаса, предельного напряжения бытия.
Любопытна и языковая деталь: говоря о традициях других народов, Есенин чаще употребляет слово «танец», а не «пляска». В очерке «Железный Миргород» он пишет о «танце негров», о «электрической Терпсихоре». Слово «пляска» у него – преимущественно русское, корневое, связанное с народной стихией.
При этом поэт был способен искренне восхищаться пластикой античного танца. В воспоминаниях современников сохранились впечатления Есенина от танцев Айседоры Дункан и её учениц. Он видел в этом искусстве нечто родственное древнему мифологическому миру, гармонию движения и духа, и в эти минуты, как вспоминали очевидцы, чувствовал себя причастным «счастливым берегам древней Эллады».
Однако пляска для Есенина – это не только художественный образ и не только культурный символ. Это жест живого человека, форма непосредственного, телесного выражения чувства. Именно таким – внезапным, неотделимым от внутреннего порыва – он запомнился и близким.
Это особенно ясно видно в письме Софьи Толстой к Марии Михайловне Шкапской от 20 апреля 1925 года. В нём зафиксирован момент, где поэтический образ буквально совпадает с жизнью:
«А я… сижу на диване, и на коленях у меня пьяная, золотая, милая голова. Руки целует и такие слова – нежные и трогательные. А потом вскочит и начинает плясать. Вы знаете – когда он становился и вскидывал голову – можете ли Вы себе представить, что Сергей был почти прекрасен…»
В этом эпизоде пляска предстаёт не как забава, а как мгновенная вспышка бытия – переход от нежности к движению, от слова к телу. Именно таким образом «пляска» работает и в его поэзии: как резкое, порой болезненное, но предельно искреннее выражение внутреннего состояния.
Таким образом, мотив пляски в творчестве Сергея Есенина выполняет множество функций. Это и форма олицетворения природы, и способ выражения сильных эмоций, и приём контраста, и ключ к пониманию национального характера. Но главное – через пляску поэт воссоздаёт образ России как живого, противоречивого, страдающего и ликующего организма.
Есенинская Русь не стоит неподвижно – она всегда в движении. Она пляшет, даже когда плачет. И, возможно, именно в этом – одна из самых точных формул его поэтического мира.