Критерии нормальности в нашей деревне слегка сдвинуты.
Ну как «слегка»…
Если бы нормальность была дверью, то у нас её бы сняли с петель, сожгли, а на её место поставили табуретку.
Обычно ужасное подбирается к людям постепенно:
сначала странные мысли, потом сомнения, потом осознание, что мир устроен не так.
Но в нашей деревне всё проще:
если ночью в пустом доме скрипят половицы — это нормально.
Если половицы ещё и разговаривают — ну, значит, дом соскучился.
Но когда я получил ключи от своего домика, мне об этом никто не сказал.
Конечно. Зачем? Пусть человек сам узнает, что купил.
Сижу я, значит, в доме.
Отдыхаю.
Мои вещи лежат в прихожей, как куча улик против меня.
На деревню опускается тьма — такая густая, что её можно намазывать на хлеб.
Она лезет в окно, но светильник рядом со мной отбивается как может.
И тут я слышу… звук.
Я замер.
Решил не дышать, чтобы понять: это мои суставы или нет.
Но нет.
В этот раз мои суставы были ни при чём — они бы так красиво не сыграли.
В моём пустом доме скрипят половицы.
Ужас налетел на меня как сельский участковый на бесплатный шашлык.
Схватил и потащил в море паники.
В глазах потемнело.
Я повернулся на звук.
Скрип повторился.
Громче.
Так громко, что мои глаза тоже заскрипели.
Потом ещё один.
И ещё.
Будто кто-то ходит по дому и ищет… что?
А вдруг меня?
Эта мысль испугала меня сильнее, чем сама ситуация.
Потому что если кто-то ищет меня — значит, он плохо искал.
Скрипы подошли к прихожей.
Пакеты с моими вещами тихо зашуршали, будто кто-то в них копается.
Я смотрю туда — темно.
Слишком темно.
И, если честно, хорошо, что темно.
Потому что если бы я увидел, кто там копается, я бы, возможно, увидел себя, бегущего из дома.
Шуршание исчезло.
Скрипы ушли куда-то дальше.
Минуты через две всё стихло.
И я остался сидеть в тишине, понимая, что мне не показалось.
Точно.
Потому что если бы мне показалось — оно бы не шуршало пакетами.
— Ты чего-то какой-то странный, как пыльным мешком пришибленный, — сказала мне Петровна на следующий день в магазине.
Она смотрела на меня так, будто я пришёл покупать не хлеб, а собственные похороны.
Я попытался улыбнуться и сказать, что всё нормально.
Но выглядел я так, будто всю ночь боролся с домовым и проиграл со счётом 0:3.
Петровна прищурилась.
Прищур у неё был такой, что казалось — она видит не только мою душу, но и то, что я ел на завтрак.
— Ты это… купи, что тебе нужно, да подожди меня на улице, — сказала она.
Я послушался.
Потому что если Петровна что-то говорит — лучше слушаться.
Она в деревне как местный интернет: знает всё, но иногда врёт.
Мы сели на скамейку возле магазина.
Пару минут сидели молча.
Я пытался выглядеть спокойным, но получалось так себе — как у кота, который видел привидение и теперь не уверен, что хочет жить.
И тут Петровна сказала то, от чего меня передёрнуло сильнее, чем вчерашние скрипы.
— Я знаю, что с тобой происходит.
Я сглотнул.
Плохо сглотнул — звук был такой, будто я проглотил кирпич.
— Вчера, наверное, что-то увидел или услышал. Странное. Необычное.
Послушай меня внимательно: всё, что здесь происходит — по-настоящему.
Я замер.
Петровна продолжила, как будто читала инструкцию по выживанию:
— Здесь бывает разное. Немного страшное. Немного необъяснимое. Иногда очень необъяснимое.
И с этим надо смириться.
Не спрашивай, откуда оно взялось — я и сама не знаю.
Но если тебя примут… и ты привыкнешь… всё будет хорошо.
Она посмотрела на меня так, будто проверяла, не превращаюсь ли я в лешего прямо сейчас.
— Так что не беспокойся, — сказала она. — Это всё нормально.
Именно в этот момент я понял:
критерии нормальности в этой деревне не просто сдвинуты.
Они лежат где-то в кустах, смеются и машут мне рукой.
Это нормально, если телевизор показывает вам то, что вы видеть не хотели.
В нашей деревне телевизор вообще живёт своей жизнью:
иногда ловит три канала, иногда — три измерения.
После разговора с Петровной я понял:
если хочешь выжить — просто соглашайся.
С чем?
Со всем.
Вечерело.
Я приготовил скромный ужин — макароны, которые видели жизнь похуже моей.
Для фона включил телевизор, который привёз из города.
Рабочий, исправный, современный.
То есть абсолютно не подходящий для деревни.
Передача закончилась, я встал мыть посуду — и тут телевизор выключился.
Сам.
Без предупреждения.
Как будто сказал: «Всё, хватит, я устал».
Я повернулся — свет в доме есть, телевизор мёртв.
И тут он включается.
Сам.
На экране — помехи.
Белый шум.
Такой, будто кто-то пытается поймать канал «Потустороннее HD».
Я смотрю.
Помехи странные.
Слишком организованные.
Как будто кто-то собирает из них пазл.
И пазл собирается в… комнату.
Столик.
Ящики.
Телевизор.
И человек у раковины.
Я щурюсь.
Приглядываюсь.
И тут меня прошибает холодом так, будто я в прорубь упал.
Это моя кухня.
И человек у раковины — я.
Вид — как будто камера стоит у меня за спиной и снимает:
«Городской впервые моет посуду — смотрите до конца».
Помехи сгущаются.
И рядом с телевизором появляются две фигуры.
Высокие.
Растянутые вверх, как будто их кто-то тянул за голову и не остановился.
По бокам сплюснутые, как блины, которые не получились.
Одна фигура вытягивает руку.
Рука длинная, тонкая, как антенна от старого радиоприёмника.
И показывает на меня.
Помехи усиливаются.
Телевизор орёт так, будто ему наступили на вилку.
И в этом шуме складывается фраза:
— Это наш.
Телевизор выключается.
Окончательно.
Без шансов.
Я отхожу в сторону, упираюсь в стену, роняю тарелки,
и стою, как человек, который понял, что зря купил дом без возврата.
Жду.
Молчу.
Слушаю.
Но ничего не происходит.
Тишина.
Как будто телевизор просто решил познакомить меня с соседями.
И да…
всё уже будет в порядке.
Ну… в деревенском понимании «в порядке».
Я ждал Петровну у магазина так, как не ждал никого в своей жизни.
Даже курьера с пиццей я так не ждал.
Мне нужно было спросить:
«Петровна, это нормально? Или мне уже собирать чемоданы и бежать обратно в город?»
Она вышла из магазина, посмотрела на меня и сразу поняла, что я пережил что-то такое, что не лечится ни валерьянкой, ни молитвами.
— Что делать, что делать… — передразнила она меня, усмехаясь. — Да ничего не делать! Всё хорошо. Даже отлично. Ты чего такой нервный? Все городские такие нежные что ли?
Я попытался объяснить, что телевизор вчера разговаривал со мной на языке помех и показал двух растянутых людей, которые заявили «Это наш».
Но Петровна только махнула рукой, как будто я пожаловался на комара.
— Если ты это услышал и тебе не показалось — это прекрасно, — сказала она. — «Это наш» значит, что тебя приняли. Поняли, что ты не гость, а жилец. Свой. Домашний.
Я стоял, моргал и пытался понять, как в этой деревне работает логика.
Похоже, никак.
— И что же будет дальше? — спросил я, надеясь услышать что-то вроде:
«Теперь всё будет спокойно, живи себе и радуйся».
Но Петровна задумалась.
Серьёзно.
Так серьёзно, что даже муха, сидевшая у неё на плече, перестала двигаться.
— Много чего разного может быть, — сказала она наконец. — Но ты не бойся. Вот если бы они тебя не приняли… тогда да. Тогда бы тебе пришлось искать другое место жительства.
Она сделала паузу.
Очень выразительную паузу.
— Ну… или место на кладбище. Тут уж как повезёт.
Она улыбнулась.
Я — нет.
И именно в этот момент я окончательно понял:
в этой деревне критерии нормальности не просто сдвинуты.
Они уехали в отпуск, забыли вернуться и теперь живут где-то в параллельной реальности.
Это нормально, если вы услышите чьи‑то разговоры в пустом доме.
В нашей деревне пустой дом — это не когда никого нет, а когда никто не признаётся, что он есть.
Иногда я думаю: какой шанс был, что именно в тот момент, когда жизнь решила меня добить, я нашёл объявление о продаже этого дома?
И что я — я! — оказался первым, кто позвонил?
Это же надо так уметь: выиграть в лотерею невезения.
Но что есть, то есть.
Дом куплен, назад дороги нет, гарантия не предусмотрена.
Часы показывали два ночи.
Всё было спокойно.
И тут на меня накатывает странное ощущение — такое лёгкое дуновение мистической неопределённости.
Как будто кто‑то рядом стоит и дышит мне в затылок, но слишком воспитан, чтобы поздороваться.
Сижу я в комнате.
И вдруг слышу шёпот.
Не ветер.
Не мыши.
Не мои мысли (мои мысли так красиво не шепчут).
Это были голоса.
Тихие.
Разные.
Как будто в соседней комнате собралась комиссия по обсуждению моей судьбы.
Понять, что они говорят, было невозможно — между нами будто стояла кирпичная стена.
Толстая.
Как моя тупость, когда я покупал этот дом.
И вдруг разговоры прекращаются.
Полностью.
Как будто кто‑то сказал:
«Тихо! Он слушает!»
И в этот момент дверца из прихожей в комнату начинает открываться.
Скрип такой, будто дверь всю жизнь мечтала сниматься в хорроре и наконец получила роль.
Она приоткрылась.
Остановилась на половине.
Постояла так минуту, как будто думала:
«Ну что, напугал? Или ещё чуть-чуть?»
А потом медленно закрылась обратно.
Я сидел, не двигаясь.
Понимая, что:
- Мне не показалось.
- Дом живёт своей жизнью.
- И я в этой жизни — статист.
Утром я решил поговорить ещё с одним соседом.
Не потому что я любил общение — а потому что хотел убедиться, что Петровна не ошиблась и меня действительно не собираются съесть.
В деревне, как я понял, это важный пункт адаптации.
На скамейке сидел Борисыч — пенсионер, философ и человек, который уже двадцать минут пытался оживить свою зажигалку.
Судя по выражению лица, он был готов дать ей вторую жизнь или похоронить с почестями.
Я подошёл, дал ему прикурить — и начал издалека:
— Борисыч… а что у нас тут в деревне происходит? Ну… странности всякие… шаги… разговоры…
Он махнул рукой:
— Да можешь не намекать. Все мы тут обо всём знаем. Никто тебя сумасшедшим не назовёт.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Ты просто боишься помереть. Понимаю. Но бояться не надо. Уважать — надо. Даже самая добрая собака может укусить.
— А кого-нибудь кусали? — спросил я, уже заранее жалея, что спросил.
Борисыч задумался.
Так задумался, что даже зажигалка перестала работать из уважения к моменту.
— Всякое было, — сказал он загадочно. — Но всё по вине самих людей.
Я сглотнул.
И решил задать главный вопрос:
— Если они добрые… и приняли меня… значит, всё хорошо? А если вдруг решат, что я… ну… нехороший человек? Тогда мне стоит бояться?
Борисыч вздохнул, отряхнул снег с коленей и поднялся, явно собираясь завершить лекцию.
— Ты неправильно понимаешь, — сказал он. — Ты думаешь: раз не сожрали — значит, добрые.
Он покачал головой.
— Нет. Здесь всё иначе.
Он посмотрел на меня так, будто собирался сообщить важную деревенскую мудрость.
— Они не добрые. Они просто есть. И позволяют тебе быть рядом.
Им плевать на твои поступки.
Вот когда по твоему дому ползёт паук — ты же не думаешь, хороший он или плохой? Может, он своего друга вчера обманул. Может, налоги не платит.
Тебе всё равно.
Ты можешь взять газетку — и всё.
А можешь оставить.
Он развёл руками.
— Тебя оставили.
Он улыбнулся.
— Радуйся.
И ушёл, оставив меня сидеть на скамейке с ощущением, что я — паук, которому повезло.
Это нормально, если среди ночи в вашей комнате внезапно наступит зима.
В нашей деревне погода вообще не спрашивает разрешения:
хочет — идёт дождь,
хочет — идёт снег,
хочет — идёт кто‑то.
Я никогда не хотел жить в деревне.
Старался обходить её стороной, как обходят людей, которые предлагают «вступить в команду мечты».
Но судьба взяла меня за шкирку и аккуратно, но настойчиво поставила сюда.
И вот теперь я вижу такие вещи, о которых в городе даже думать было бы стыдно.
Ночью было тихо.
Настолько тихо, что даже тишина прислушивалась к себе.
Я лежал и размышлял о местных критериях нормальности — насколько они вообще могут сдвинуться?
И тут, будто в ответ на мои мысли, дом решил показать мастер‑класс.
Раздался тихий, но жуткий скрип.
Дверца в мою комнату медленно открылась.
Наполовину.
Как будто она не была уверена, хочет ли пугать меня полностью или оставить интригу.
Все окна закрыты.
Сквозняка нет.
Но дверь открылась.
Потому что… ну… деревня.
И тут температура в комнате падает так резко, что я автоматически заворачиваюсь в одеяло, как шаурма.
Мне кажется, что стало градусов минус десять.
Если бы у меня была вода в стакане — она бы превратилась в лёд и сказала: «Ну всё, я домой».
Я никого не вижу.
Но чувствую холод.
Холод такой, будто кто‑то открыл морозилку и забыл закрыть.
Изо рта идёт пар.
Я начинаю слышать потрескивание со стороны шкафа.
Смотрю — и вижу, как на шкафу появляется ледяная корка.
Быстро.
Слишком быстро.
Как будто кто‑то рисует морозные узоры на ускоренной перемотке.
Узоры расползаются по поверхности, лезут на стены, на пол, на всё.
И в какой‑то момент мне кажется, что они двигаются.
Формируют фигуры.
Людей.
Зверей.
Одну фигуру я даже узнал — кажется, это был соседский кот, который всегда смотрит на меня так, будто я занял у него деньги.
Треск меняется.
Становится похож на шёпот.
Шёпот — на речь.
И я слышу:
— Что ж… добро пожаловать…
И всё.
Треск исчезает.
Шёпот пропадает.
Мороз отступает.
Комната возвращается в норму, как будто ничего и не было.
А я сижу, укутанный в одеяло, и думаю:
«Ну что ж… спасибо… рад, что вы меня приняли… можно я теперь посплю?»
Деревенский магазин.
Петровна плетётся домой с покупками — пакетами, которые выглядят так, будто в них лежит либо картошка, либо тайны мироздания.
Я иду рядом и рассказываю ей всё, что произошло ночью.
Петровна слушает, кивает, и в какой‑то момент даже улыбается — так, будто я рассказал ей, что у меня родился ребёнок, а не то, что в моём доме минус десять и ледяные узоры разговаривают.
— Бывает же, не правда ли? — говорит она, и в голосе слышится радость. — Обычно такого не случается. Никому они ещё не говорили «Добро пожаловать». Видимо, ты им реально понравился. А мороз — это они тебе представление устроили. Поздравляю, теперь ты полноправный житель нашей деревни.
Я чуть не споткнулся о собственный страх.
— Но я до сих пор не знаю, кто они, — говорю я, надеясь, что сейчас Петровна достанет древний свиток и всё объяснит.
Но Петровна только пожимает плечами.
— Да и мы не знаем, если честно. Они здесь были всегда. И останутся после нас. Никто к ним не лезет с вопросами — зачем? Мы знаем, что они есть, нас не трогают, и нам этого хватает. И тебе должно хватать. Живи и радуйся.
Она говорит это так спокойно, будто речь идёт не о потусторонних существах, а о соседях, которые иногда шумят, но зато дают картошку.
Мы идём дальше.
Пакеты шуршат.
Снег хрустит.
А я понимаю, что в этой деревне «живи и радуйся» — это не пожелание.
Это инструкция по выживанию.
И я стал жить.
Не то чтобы спокойно — но как‑то… по‑деревенски.
Через пару месяцев во мне даже поселилась иллюзия безопасности.
Знаете, когда у вас такие соседи, как у меня, всё внешнее кажется уже не таким страшным.
Волки? Медведи? Маньяки?
Да пусть приходят — посмотрим, как они будут выглядеть на фоне того, что живёт у нас в домах.
Я даже входную дверь не всегда закрываю.
Как и все остальные жители.
А чего бояться?
Самое страшное уже внутри.
И оно, между прочим, вполне довольно своим жильём.
За всё это время произошло много странного.
Местами — очень странного.
Местами — такого, что в городе я бы вызвал полицию, скорую, священника и экзорциста одновременно.
Но здесь…
Здесь это стало нормой.
Потому что критерии нормальности в этой деревне слегка сдвинуты.
Ну… как «слегка».
Они лежат где‑то в огороде, присыпанные снегом, и никто их уже не ищет.
Спасибо, что дочитали наш бред. Вы герои. Мы бы сами себя не дочитали.