Февральские

Понедельник

Впервые их заметили у заправки на выезде, той, что по дороге к трассе. Андрюха Карпов божился, что когда только заступал на смену видел пару фигур, бредущих по обочине. Сквозь плотный туман февральского утра, в свете неоновой вывески, он разглядел их силуэты. Длинные, не по размеру, пальто развевались на ледяном ветру, как траурные ленты. Их лица были серыми и грязными, словно перемазанные придорожной грязью.

Следом баба Люда рассказала, что видела одного или двух около полседьмого — они тащились мимо её забора. Она выглянула в окно, проверить, не пришла ли почта, и в полумраке заметила их: шли гуськом по нечищеному снегу, как потерянный солдатский отряд.

Ближе к семи пятнадцати Леха из третьего дома клялся, что видел пятерых по дороге на завод. Пять тёмных теней в грязных лохмотьях у дренажной канавы, там, где раньше стояли склады.

К восьми утра они — дюжина промокших, провонявших сыростью тел — заявились в гостиницу «Юбилейная». Как и заведено, для них держали открытым целый этаж... пятый этаж. Номер подготовили заранее, еще до того, как первый грязный сапог ступил в холл.

К половине десятого весь поселок знал: Они вернулись!

Несмотря на это, все местные прекрасно понимали — надо жить дальше. Ведь они являлись и в прошлом году. И в позапрошлом. Ничего тут не попишешь. Жизнь в нашем Зареченском должна идти своим чередом.

Поэтому тетя Зина спокойно зашла в аптеку тем же утром, забрать таблетки от давления, да поздороваться стоящим за прилавком Борисом. Борька был парень неплохой, всегда вежливый студент-практикант.

Утро тянулось медленно, покупателей почти не было — то ли из-за раннего часа, то ли из-за страха, повисшего над улицами. Но Зину и Борю это совсем не волновало. Они битый час трепались о погоде, о том, как выросли цены, ну и, конечно, о Них.

— Ну что, теть Зин, видели кого уже? — спросил Боря, пересчитывая мелочь в кассе. — Тут пара человек до вас заходила, говорят, видели. Рановато они в этот раз, а?

— Да нет, всегда в это время объявляются. Последняя неделя февраля, плюс-минус пара дней.

Зина почесала подбородок, глядя на серую улицу сквозь витрину с грелками и клизмами. «Скорые» моталось чаще обычного, их мигалки нервно резали туман.

— Слыхал чего? Случилось уже, или пока тихо?

— Да заходил тут Степаныч, жаловался, что у соседа собака пропала. — Боря пожал плечами. — Пока вроде всё. Думаете, хороший знак?

— Если в первый день тихо, значит, во второй начнется ад, — буркнула Зина, и её лицо скривилось, будто она отхлебнула уксуса. — Ты молодой ещё, не видел, а вот в семьдесят шестом... Они пришли как обычно, первый день спокойно. А на второй...

Её голос дрогнул. Что бы она ни хотела сказать, слова застряли комом где-то в горле. Она помолчала, собираясь с духом.

— Зато потом как зажили. Дороги асфальтом укатали. Без Них бы шиш нам с маслом, а не асфальт.

— Понимаю. А я вот помню, лет восемь назад, когда Они пришли... — Боря нервно сглотнул и постучал костяшками по прилавку. — Отец нас в погребе прятал на второй день. Спали на матрасах, почти в обнимку с крысами. Наверх нос сунуть боялись, свет не включали.

Боря улыбнулся, но улыбка вышла какой-то кривой.

— Зато потом, когда всё убрали... какую ярмарку закатили! Неделю в школу не ходили, до самого вечера там пропадали.

— Вот именно. Они... Они всегда следят, чтобы в итоге всё у нас хорошо было. Надо лишь дать им то, за чем они пришли.

Тетя Зина вдруг хлопнула себя по лбу.

— Ох, елки-палки! Совсем забыла. Надо ж продуктов купить. Не люблю я за порог высовываться, когда Они в городе. Лучше уж дома пересидеть, от греха подальше.

— Это вы зря, теть Зин. Магазины еще спозаранку обчистили. Народ у нас ушлый, все с той же мыслью проснулись. — Боря кивнул на дальний угол аптеки, где сиротливо жались банки с консервами и печенье для диабетиков. — У меня тут кой-чего припасено. Тушенка, хлебцы. Если хотите, я вам со скидочкой, как пенсионерке.

— Ой, дай бог тебе здоровья, внучек.

Зина набрала полную корзинку: буханку черного, бинты, банку шпрот. Боря, как и обещал, сделал скидку. Попрощались тепло, пожелав друг другу удачи, если свидиться больше не доведется. Зина шагнула обратно в промозглую серость наступающего дня.

Тем временем, на другом конце города многие заметили, что дворы опустели. Пустые поводки, привязанные к будкам, болтались на ветру. Коты, и домашние, и бездомные, исчезли. Дети тихонько ревели, потеряв своих любимых питомцев. Родители, чтобы успокоить, врали им, что «Тузик» вернется завтра утром.

Вечером сумерки сожрали остатки света, и Зареченское погрузилось в тишину.

Вторник

Дядя Юра высматривал мелкие осколки на крыльце, осторожно шаркая веником.

Надо фанеру искать, окна заколачивать. В гараже вроде оставались ещё листы, с тех пор как они с кумом обшивали веранду. Три окна спереди выбиты, два сзади, и боковые тоже. Хорошо хоть у него не как у Петровых, у тех вообще вся стена стеклянная была — теперь там просто дыра.

По всей улице Строителей дома стояли с выбитыми окнами, во дворах блестит крошево стекла на свежем снегу. Результат вчерашней «прогулки» гостей. Соседи бродили по дворам как тени, заглядывая в пустые рамы. Где-то занавески, вырванные сквозняком, полоскались на улице, как кишки. В сугробах валялись обломки почтовых ящиков и мусорные баки, смятые в лепешку.

Особо Они постарались у дома Скоробогатовых. Тяжеленная бетонная ваза с клумбы, весом килограмм под пятьдесят, была с корнем вырвана и запущена в дом с такой силой, что пробила не только стеклопакет, но межкомнатную дверь, проломив дерево насквозь. Жена Скоробогатова сидела на крыльце в одном халате и истошно выла, пока муж пытался её успокоить.

— Осторожней, Юрок! — окликнули сзади.

По дорожке шел Ильич, сосед через забор, тоже с веником в руках. Остановился у калитки, оглядел разруху.

— Тебе тоже досталось, да? Помочь подмести?

— Не, спасибо, Ильич. Я почти всё.

— Да, всей улице крепко досталось. — Ильич оперся на черенок, глядя, как мужики выковыривают из ливневки то, что осталось от железного забора. — Я ведь даже ночью не слышал ничего. Только утром заметил, когда Ленка с кровати вставши чуть ноги не порезала. На Комсомольской тоже всё побили.

Ильич смачно харкнул в сугроб. Слюна была коричневой от табака.

— Слыхал я их ночью. У меня на заднем дворе такой грохот стоял, думал, стену ломают. Боялся, внутрь полезут.

Оба помолчали. Вопрос, почему Ильич не выскочил с ружьем, на повестке не стоял. Все хорошо знали ответ. Любой в Зареченском знал. Не лезь, когда Они буянят. Сам будешь виноват, если дурак.

— Повезло, что только стекла, — Юра смел осколки в щель между плитками.

На той стороне улицы мужику бинтовали ногу — наступил на осколок собственного окна. Кровь на снегу казалась неестественно черной.

— Слышал, что Они с «Нивой» Серегиной сделали? Он мне в шесть утра звонил, орал как резаный. Кстати, кофе будешь? Жена сварила.

— Не, я пас. — Ильич отмахнулся. Достал из кармана ватника пачку, закурил. — Зря Серега так убивается. Я понимаю, обидно. Встаешь утром — а у тебя в гостиной бампер от машины валяется вместе с лобовухой. Но...

Он затянулся, сплюнул табачную крошку с губы.

— Ты ж никогда не знаешь, слышат Они тебя или нет. Помнишь Витьку Марьянова?

— Помню. Помню, — Юра вздохнул, отставив веник. — Мы ж тогда всем двором на похороны скидывались. Но Серега не дурак, знает, что болтать лишнего нельзя. Просто нервы сдали. Он ту «Ниву» в кредит взял.

— Переживем. До воскресенья надо перетерпеть. Окна, машины... дело наживное.

Мужики постояли молча, глядя в низкое серое небо, словно пытаясь разглядеть там хоть какой-то смысл. Ильич закинул веник на плечо.

— Ладно. Обещал Козловым помочь зал разгрести, у них там вообще стены нет, а там ребенок грудной.

Он развернулся, чтобы уйти, но притормозил.

— Слышь, Юр. Если вам с женой ночевать негде, у нас в летней кухне печка есть, протопим. Места всем хватит.

Юра благодарно кивнул.

— Спасибо, Ильич. Мы справимся. Фанерой заколотим, одеялами завесим. Чай не замерзнем.

К вечеру температура опустилась на пятнадцать градусов. Через пару часов — еще на столько же. Дома, еще вчера теплые и уютные, превратились в ледяные склепы с черными дырами вместо окон. Ветер выл в пустых комнатах.

Кто мог — съехался к родне, кого не тронули. Кто-то забурился в гостиницу. Те, кому идти было некуда, выживали как могли. Спали в одной комнате, сгрудившись вокруг обогревателя, как первобытные люди у костра. Другие ночевали в уцелевших машинах, пока не садились аккумуляторы и не кончался бензин. Трубы в домах лопались от мороза, вода ледяными сосульками висела на кранах.

В гостинице было получше — тепло, даже в наличии была горячая вода. Но народу там набилось как сельдей в бочке, по две-три семьи на номер. На пятый этаж никто даже смотреть не смел. Всю ночь сверху доносились звуки их «кутежа»: тяжелый топот кованых сапог, хриплое, булькающее пение и дикая вонь, которая просачивалась через вентиляцию — запах гнилого мяса и формалина.

Один пацан, мелкий совсем, по дурости решил подняться посмотреть, что там. Нашли его через полчаса в лифте — сидел, забившись в угол, лицо красное от слёз. Он орал и выл всю ночь, не давая никому спать.

Среда

Школа №4 спокойно стояла на этом месте шестьдесят три года. Кирпичная, добротная. Четыреста учеников, новый компьютерный класс, спортзал. Четвертый «Б» только закончил делать открытки для поздравления ветеранов на 23 февраля.

Теперь Школа №4 представляла собой дымящуюся груду кирпича и арматуры. Черный шрам на теле поселка.

Огонь заметили в четыре утра. Полыхало так, что все думали — рванул газопровод. Когда пожарные приехали, тушить было уже нечего. Горело жарко, со смрадом. Остовы стен шатались на ветру, пока остатки крыльца не рухнули в кучу углей.

Причина была ясна и без экспертизы. Канистры валялись прямо на школьном дворе.

Все знали, кто это сделал. Сторож дядя Вася видел Их из своей будки — бегали под фонарем по школьному двору как тараканы. Это кассирша с АЗС, Танька, продала им тем же вечером бензин. Зашли, сгорбленные, вонючие, потребовали налить. Танька, конечно, все поняла, но жить-то хочется. Расплатились они комком мокрых, склизких купюр. Никто Таньку не винил. Не дала бы она — взяли бы сами, вместе с её оторванной головой.

К обеду почтальон нашел «инсталляцию» в лесополосе, километрах в двух от школы.

Местные подобное назвали коллажем. Куча школьного барахла: рисунки, поделки из пластилина, классные журналы — все втоптано в грязь и снег. Глиняные фигурки разбиты. Рисунки измазаны чем-то бурым — то ли кровью, то ли фикалиями.

Но хуже всего выглядел аквариум из кабинета биологии. Он стоял целый, только воду из него слили и наполнили густой, вонючей жижей. Внутри плавали разорванные фотографии учительницы биологии, её мужа и детей. Куда делись рыбки — никто знать не хотел.

Дети, конечно, радовались — внеплановые каникулы. Взрослые делали вид, что всё нормально, натягивали на лица улыбки, чтоб не пугать мелких, да и чтоб Они ничего не заподозрили. Голос разума твердил: «Ничего, школу новую построят, еще лучше прежней. Они всегда щедро платят. К марту заложат фундамент».

В этой суматохе хватились директора школы, Ивана Петровича Баклеева (в народе просто Петрович). Жена его с утра обрывала все телефоны — домой не пришел. Машина на парковке, ключей нет.

Физрук потом рассказывал, как искали Петровича всем педсоставом. Надеялись, может, забухал с горя, может, сбежал от греха подальше. Он ведь каждый Новый год Дедом Морозом наряжался, добрейшей души мужик был.

Нашли его под вечер. В развалинах его же кабинета. Лежал свернутый калачиком под сейфом, придавленный тонной кирпичей. Тело было в таком состоянии, что хоронить пришлось в закрытом гробу. Всем хотелось верить, что он не мучался и умер быстро. Вдова Петровича сейчас в психдиспансере в областном центре. Врачи говорят, к осени, может, и выпустят.

Четверг

— Пап, а чего мы тут сидим?

— Тихо, сынок. Там внизу дяди веселятся, им мешать нельзя.

Коля, Николай Петрович, хотел бы объяснить шестилетнему Марку что-то более внятное. Но что тут скажешь? «Сынок, мы заперлись в спальне, потому что в нашей гостиной ходит смерть, а папа ничего не может сделать»?

Еще полчаса назад они просто ужинали. Жена Анна нажарила котлет. И тут — звон стекла в гостевой комнате. Сначала думали — ветка упала. Но потом потянуло гарью, как с помойки, и загрохотали сапоги.

Чудом успели взлететь на второй этаж. Коля видел руку, ухватившуюся за косяк двери — бледную, без ногтей, гладкую, как у опарыша.

Теперь существо бродило внизу. Шаги тяжелые, гулкие. Время от времени слышался треск ломаемой мебели и звон посуды.

— Что он там делает? — шептал Марк. — Он же всё сломает!

— Да и пусть ломает, — Аня пыталась улыбаться, но посиневшие губы мелко тряслись от страха. — Мы потом уберем.

— Ты же всегда ругаешься, когда я не убираю игрушки...

Коля знал, что под их кроватью лежит ружье. Сайга. Двенадцатый калибр. Как же хотелось спуститься и шмальнуть этому уроду прямо в его грязную башку. Дать ему минуту на сборы и вышибить мозги.

Но они с Аней знали: обычные пули Их не берут. Если бы Их можно было убить, Они бы не приходили. Злить их — себе дороже.

— А почему папа не выгонит его?

Коля сглотнул, сердце ухнуло куда-то в пятки. Господи, эта детская наивность. Для сына он герой. А на деле...

Вспомнил полицейского Никиту. Никита тоже был «герой». Говорил, что хватит терпеть, что это унижение. Однажды в пятницу Никита решил проверить теорию. Никто точно не знает, как всё было, но Никита хвастался, что застрелил одного. Выстрелили в упор, в то место, где должно быть лицо. Говорил, тварь упала и истекла белой жижей.

Никита исчез в ту же ночь. Жене потом прислали его фуражку в коробке, полной мокрой земли. А через два года в лесу нашли кости, одетые в его форменную куртку.

— Пап, ну сделай что-нибудь!

Снизу раздался чудовищный грохот. Видимо, опрокинули сервант с хрусталем. Дом содрогнулся.

А потом наступила тишина. Мертвая тишина.

И снова шаги. Но теперь — к лестнице.

— Он... — глаза Ани расширились от ужаса. — Он сюда идет!

Глухой удар сапога о ступеньку. Грязь втаптывается в ковролин. Еще шаг. Слышно, как длинные пальцы скребут по обоям. Снизу донеслось бормотание — набор каких-то булькающих звуков, от которых сводило зубы.

Коля глянул на жену, потом на сына. Шепнул Марку спрятаться за маму. Полез под кровать, достал Сайгу. Щелкнул затвором.

— Коля, не надо! — Аня вцепилась в ребенка. — Коля, умоляю!

Очередной удар сапога уже на площадке второго этажа. Трупная вонь стала совсем невыносимой.

Коля посмотрел на жену взглядом человека, который уже умер.

— Я не хочу знать, что будет, если я ничего не сделаю. Может, повезет.

Удары в дверь. Существо навалилось всем весом. Сейчас хлипкая фанера треснет, и оно войдет. Как голодный волк в загон с овцами.

Коля рванул дверь на себя.

Вспышка. Грохот выстрела в замкнутом пространстве оглушил всех. Облако порохового дыма заполнило коридор.

Ни крика. Ни звука падения тела.

В коридоре было пусто.

Пятница

В пятницу ничего не произошло.

Персонал гостиницы «Юбилейная» заметил, что на пятом этаже подозрительно тихо. Обычно там выли, скреблись, двигали мебель. А тут — тишина.

Тянули жребий, кому идти проверять. Пошел побледневший молодой охранник.

Дверь открыл, ожидая увидеть скотобойню. А там — чистота. Кровати заправлены под линеечку, пол блестит. И запах... вместо вони пахнет какими-то цветами, лилиями, кажется. Сладковато так, приторно.

Они ушли. Раньше срока.

Народ выдохнул. Ушли! Может, решили сжалиться в этом году? Обошлось малой кровью, всего-то директор школы погиб.

На радостях никто не заметил, что из гаражей у мужиков пропали инструменты — ножовки, топоры, цепи. Никто не обратил внимания на черные отпечатки рук, оставленные сажей на подоконниках домов. И уж точно никто не прислушивался к странному шепоту, доносившемуся из ливневых стоков.

В пятницу ничего не случилось.

Суббота

Начальник пожарной охраны Петрович отчаянно хотел курить. И водки. Махнуть полный стакан, не закусывая.

Он сидел на бампере «скорой», и его трясло. Но не от холода.

Вокруг орали люди, трещали рации. Мигалки красили снег в красно-синий.

Справа на асфальте лежали черные мешки. Много, очень много мешков. Слева врачи и полицейские бегали по домам улицы Вишневой.

Петрович знал всех, всех кто тут жил. Знал их с самого детства.

Вот дом Толикова. Дверь вырвана. Вся семья забита кувалдой. Прямо за ужином.

Напротив — дом Морозовых. На крыльце сидит Галя, завернута в одеяло, и просто истошно кричит в небо. Её мужа, Витю, спасатели до сих пор пытаются достать из печной трубы. Они его туда затолкали. Сложили как оригами и затолкали внутрь. Пацан их жив остался, но молчит. Вряд ли теперь когда-нибудь заговорит.

Дальше по улице — дом Макаровых. Туда зашел молодой фельдшер и тут же выбежал блевать в сугроб.

Вся улица Вишневая. Тридцать домов. За одну ночь! Когда все уже расслабились. Когда думали, что пронесло.

— Петрович?

Подошел старый врач со скорой, Семеныч. От него пахло спиртом и кровью.

— Ты как? Живой?

— Нормально я, — соврал Петрович. — Просто... перебор сегодня, Семеныч. Я всякое видел, когда Они приходили, но чтобы такое...

— Знаю, — выдохнул врач. — Мы только что от Кузнецовых. Троих спасти не удалось. Младшего повезли в реанимацию, может, выкарабкается.

— А Глебовы?

— Нет. Там все. Они их цепями к батарее... — Семеныч махнул рукой. — Мать еще дышала, когда мы вошли. Если б чуть раньше...

Повисла тишина. Петрович заскулил как забитый бездомный пёс.

— Зачем, Семеныч? Ну на кой хер мы это терпим? Каждый год! Каждый, сука, год мы даем им нас истреблять! Ради чего?!

— Они за это хорошо платят, Петрович. Ты же знаешь.

— Да наплевать мне на их плату!

— Не скажи. Вспомни восемьдесят первый. Или девяностый. Жрать нечего было, а после Них — вагоны с едой пришли, завод запустили. Всегда в итоге всё вдвойне налаживается.

Петрович скрипел зубами так, что казалось, эмаль посыплется.

— Восемьдесят два года Они ходят. Деды терпели, отцы терпели. Может, хватит? Нам не нужна их помощь такой ценой!

— Тише ты, — Семеныч испуганно оглянулся. — Традиция есть традиция. Против нее не попрешь.

— А если я уеду? Заберу Ленку и свалю отсюда?

— Брось, Петрович. — Голос врача стал жестким. — Ты же знаешь, нельзя. Отсюда не уезжают.

Петрович посмотрел на него тусклым взглядом. Хотел что-то сказать, но махнул рукой.

— Начальник! Там возгорание опять! — крикнул кто-то из темноты.

Петрович натянул каску, прошептал проклятие в адрес этого проклятого города и пошел работать.

Воскресенье

Всё кончилось.

Теперь точно. Леха видел, как последний из Них на рассвете, ковыляя, уходил в сторону леса.

В девять утра город облегчённо выдохнул.

По радио передали, что идет аномальное потепление. Весна буде ранней. Снег начал таять, обнажая черную землю и спрятавшийся под ним мусор.

В гостинице, в Их номере, нашли чемоданы. Говорят, битком набитые. Чем — никто не скажет, но мэрия уже объявила тендер на постройку новой школы. «Гимназия имени И.П. Баклеева» — звучит, а? Вдова будет довольна, когда выйдет из дурки.

Дома на Строителей и Комсомольской уже стеклят. Кому трубы порвало — тем компенсацию выпишут.

А улицу Вишневую решили снести. Бульдозерами. Всё равно там жить никто не сможет. Сделают парк, аллею памяти. Зубы и пальцы с асфальта до сих пор собирают, а из канализации утром достали чей-то скальп.

Лучше закатать всё в бетон.

Никто не ходил за город, к южному ручью, в овраги.

Там, где лед ещё не сошел, в воде лежало Оно. Огромный, бесформенный ком из сотен собачьих и кошачьих тел. Сплющенных, переломанных, смерзшихся в единый меховой шар — «крысиный король» из домашних питомцев.

Ледяная вода хранила их покой.

Но весна шла. Скоро всё растает, и ручей унесет ЭТО дальше.

Зареченский заплатил свою цену. Как платил всегда и будет платить вечно.

Можно жить спокойно.

До следующего февраля.