– Я её не видел. И видеть не хочу.
Виктор с силой закрутил гайку на колесе старенькой «Нивы», стоявшей на домкрате. Гараж пропитался запахом бензина, старого масла и сырости, но для него это был запах покоя. Единственное место, где мозг не взрывался от мыслей.
– Вить, ну ты чего, как маленький, – Семён, примостившийся на шатком табурете, отхлебнул пива из запотевшей бутылки. – Двадцать лет девчонке. Ты её с пелёнок…
– Я её не видел, Сёма. Две недели. Звонит – не беру. Приходит – дверь не открываю. Для меня её нет.
– Дурак ты, Витька.
– Может, и дурак. – Виктор выпрямился, утирая со лба пот тыльной стороной ладони, измазанной в солидоле. – Только лучше быть дураком, чем рогоносцем в законе. Двадцать лет! Ты можешь себе представить? Я ей косички заплетал. Дурацкие, кривые, Ирка вечно смеялась. Я ей велосипед чинил, когда она коленки в кровь разбивала. На выпускном танцевал с ней, гордился – вон, красавица какая выросла, моя дочь! Моя… А она, оказывается, ни разу не моя.
Семён тяжело вздохнул и поставил бутылку на верстак, рядом с россыпью ржавых болтов.
– И как вскрылось-то? Ирка сама раскололась?
– Если б! – Виктор сплюнул на бетонный пол. – Эта бы ещё двадцать лет молчала. Катьке в больнице плохо стало, почки. Ну, забрали, обследовали. Врач меня вызывает, молодой такой, в очках. «Виктор Петрович, – говорит, – тут у нас неувязочка с группами крови». Я говорю: «Какая неувязочка, сынок? У меня третья положительная, у жены вторая, у Катьки первая. Всё сходится, в школе проходили». А он мнется, смотрит в бумажки свои. «Понимаете, – говорит, – тут резус-фактор… При ваших с женой резусах у дочери не может быть отрицательного. Никак».
Виктор замолчал, уставившись на пыльную лампочку под потолком.
– Ну я сначала подумал, ошибка. Мало ли, в лаборатории напутали. Ирке сказал, она в лице изменилась, но отмахнулась: «Фигня, Вить, перепроверят». А потом тот же врач звонит, говорит, Катьке, возможно, донорская почка понадобится. Чтоб стать в очередь, надо анализы сдавать, генетическую совместимость проверять у родственников. «Вы, – говорит, – как отец, можете подойти». И так смотрит на меня… пристально. Вот тогда меня и накрыло.
– И ты тест сделал?
– Сделал, Сёма. Втихаря. Взял её расчёску, свою слюну сдал. Через неделю конверт забрал. Сел вот на этот самый табурет, открыл… И всё. Мир, который я двадцать лет строил, по кирпичику, рухнул. Прямо мне на голову.
Гаражная дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стояла Ирина. Бледная, осунувшаяся, в старом домашнем халате.
– Витя…
Семён тут же поднялся.
– О, Ирин, привет. А я тут это… заскочил. Пойду я, наверное. Дела.
– Сиди, Сёма, – глухо бросил Виктор, не поворачиваясь. – Пусть при свидетеле говорит.
Ирина вошла, неуверенно закрыв за собой дверь.
– Витя, поговорить надо. Сколько можно бегать?
– Бегать? – Виктор медленно развернулся. В его глазах не было злости, только ледяная пустота. – Это я бегаю? Или это ты двадцать лет бегала, Ира? От меня, от правды, от совести своей?
– Я испугалась! – её голос дрогнул. – Понимаешь? Испугалась! Ты только из армии вернулся, у нас всё только начиналось. А я… дура была. С дискотеки Толик этот провожал… Один раз, Витя! Всего один раз было!
– И этого раза хватило, чтобы подсунуть мне чужого ребёнка? – он сделал шаг к ней. – Как котенка слепого. На, мол, муженёк, корми, пои, воспитывай. Это же проще, чем признаться, да?
– Я тебя потерять боялась! Ты бы ушёл!
– И правильно бы сделал! – рявкнул он. – Я бы ушёл от предательницы! А так что? Я остался с предательницей и двадцать лет воспитывал плод её предательства!
– Не смей так говорить про Катю! – Ирина всхлипнула. – Она твоя дочь! Ты её вырастил!
– Она. Мне. Не дочь. – Виктор чеканил каждое слово. – Дочь – это когда кровь от крови. А это… это просто обман. Длинный, наглый, двадцатилетний обман.
– Она тебя любит! – Ирина в отчаянии вцепилась в его рукав. – Папой зовёт!
– Хватит! – он брезгливо стряхнул её руку. – Замолчи, Ира. Иди домой. Мне с тобой говорить не о чем.
– Витя…
– Пошла вон!
Ирина вздрогнула, посмотрела на Семёна, который отводил глаза, и, сгорбившись, вышла из гаража. Виктор схватил с верстака молоток и со всей силы ударил по старому металлическому крылу, лежавшему в углу. Грохот эхом прокатился по кооперативу.
***
Дома его ждал второй акт драмы. Катя сидела на кухне, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Она была похожа на мать, но черты лица тоньше, а в глазах – его, Виктора, упрямство. По крайней мере, он так всегда думал.
– Пап, – тихо начала она, когда он вошёл. – Мама сказала…
– Мало ли что твоя мама сказала.
– Пап, что происходит? Ты на звонки не отвечаешь, ночуешь в гараже. Из-за больницы? Врачи что-то не то наговорили?
– Врачи как раз всё то наговорили, – горько усмехнулся Виктор, открывая холодильник. Достал кастрюлю с борщом, поставил на плиту.
– Ну так что? – Катя смотрела на него с тревогой. – В чём дело?
– А в том дело, Катерина, – он повернулся, глядя ей прямо в глаза, – что я не твой отец.
Катя моргнула. Улыбнулась криво.
– Пап, ты чего? Шутка неудачная.
– Какие уж тут шутки. Твоя мать нагуляла тебя с каким-то Толиком. А я, как дурак, двадцать лет думал, что у меня дочь есть. А у меня её нет. Есть только ты. Чужая девка.
Лицо Кати окаменело. Она медленно поставила чашку на стол.
– Что… ты такое говоришь?
– Правду. Ты хоть раз видела, чтобы я врал?
– Но… но как же…
В этот момент в кухню вошла Ирина с красными опухшими глазами.
– Витя, прекрати! Зачем ты ей это говоришь?
– А почему нет? – он с вызовом посмотрел на жену. – Пусть знает, чья она на самом деле. Может, к своему Толику сходит, познакомятся. Он ей, кстати, для почки больше подойдёт. Родная кровь, как-никак.
– Прекрати! – завизжала Ирина. – Ты монстр!
– Я монстр? – Виктор расхохотался сухим, трескучим смехом. – Это я монстр? Я, который впахивал на двух работах, чтобы у неё всё было? Чтобы у неё был компьютер, который ей на фиг не сдался, и шмотки, как у всех, и репетиторы? Я, который её на море возил каждое лето? Я монстр?! А ты кто тогда, Ира? Святая? Двадцать лет в глаза врала и мне, и ей!
– Папа, перестань, – Катин голос был едва слышен. – Мама… это правда?
Ирина, рыдая, кивнула.
Мир Кати, как и мир Виктора неделей раньше, рассыпался в пыль. Она смотрела то на мать, то на мужчину, которого всю жизнь считала отцом.
– Значит… велосипед… и сказки на ночь… и как ты меня с дерева снимал, когда я за котенком полезла… это всё… не считается?
– Считается, – глухо ответил Виктор. – Как дрессировка. Собаку тоже учишь командам, кормишь. Любишь даже. Но ты же знаешь, что это собака, а не твой ребёнок.
– Витя! – взвыла Ирина.
– Хватит, – Катя поднялась. В её глазах стояли слёзы, но голос был на удивление твёрдым. – Я всё поняла.
Она развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверь.
Виктор зло посмотрел на жену.
– Довольна?
– Чем? – прошептала та. – Тем, что ты растоптал собственную дочь?
– Она мне не дочь! – он схватил со стола пустую чашку и швырнул её в стену. Чашка разлетелась на мелкие осколки. – Всё в этом доме – ложь! Всё!
Он пошёл в комнату, сдёрнул с вешалки старую спортивную сумку и начал грубо сгребать в неё с полки первые попавшиеся вещи: несколько футболок, свитер, пару носков.
– Куда ты? – Ирина стояла в дверях.
– Туда, где нет лжи. В гараж. А потом комнату сниму. Развод.
– Витя, одумайся! Из-за одной ошибки…
– Одной ошибки?! – он замер, сжимая в руке старые джинсы. – Ира, ты понимаешь, что ты сделала? Ты украла у меня жизнь. Ты украла у меня право иметь своего ребёнка. Ты украла моё имя и отдала его чужому отпрыску! Это не ошибка. Это преступление.
Он застегнул молнию на сумке и, оттолкнув жену с дороги, вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. В тишине, нарушаемой только всхлипами Ирины, из Катиной комнаты донёсся звук тихого, безнадёжного плача.
***
Через неделю Катя нашла его. Он сидел на лавочке у подъезда дома, где раньше жил его друг Семён. Похудевший, заросший щетиной, в той самой футболке, в которой ушёл из дома. В руках – початая бутылка дешёвого пива.
– Пап.
Виктор вздрогнул, но не обернулся.
– Я тебе не папа.
– Хорошо. Виктор Петрович, – она присела рядом. – Можно я посижу?
Он пожал плечами. Несколько минут они молчали. Мимо пробежала дворняга, помахивая хвостом. Заскрипели качели на детской площадке.
– Ты нашёл себе жильё? – спросила Катя.
– Нашёл. Комнату. Хозяйка – бабка божий одуванчик. Кормит щами.
– Это хорошо.
Снова молчание.
– Я нашла его, – вдруг сказала Катя.
– Кого? – не понял Виктор.
– Толика.
Виктор вздрогнул и посмотрел на неё.
– Зачем?
– Мне почка нужна, Виктор Петрович. Помните?
– И что? Подошёл?
– Мы только сдали анализы. Мама дала телефон его сестры. Он живёт в соседнем городе, работает водителем на фуре. Обычный мужик. Жена, двое детей.
– Ну вот и славно, – криво усмехнулся Виктор. – Обретёшь семью. Настоящую.
– У меня уже была семья, – тихо сказала Катя, и в её голосе зазвенела сталь. – Была, пока ты не решил, что группа крови важнее всего на свете.
– Не начинай, – поморщился он.
– Нет, я начну! – она повернулась к нему. – Скажи мне, пап. Вот когда ты меня учил на велосипеде кататься и бежал сзади, держа седло, ты о резус-факторе думал? А когда я с температурой сорок лежала, и ты всю ночь не спал, сидел рядом, ты о ДНК-тесте размышлял? А когда мы с тобой твоего «Москвича» старого перебирали в гараже, и ты кричал, что я ключ не тот подаю, а потом мы ели холодные котлеты прямо с газеты – это было враньё?
Виктор молчал, уставившись на свои ботинки.
– Вот этот шрам у тебя на руке, – Катя ткнула пальцем в его запястье. – Помнишь, откуда? Мне пять лет было. Я пыталась на кухне сама яблоко порезать твоим охотничьим ножом. Ты влетел, нож выхватил и сам порезался. Кровь хлестала. Мама чуть в обморок не упала. А ты на меня даже не прикрикнул. Просто замотал руку полотенцем и сказал: «Ничего, Катюха, заживёт». Так что, папа? Вот это всё – оно не считается? Двадцать лет – коту под хвост? Ты меня любил или свою фамилию в паспорте?
По его щеке медленно поползла слеза. Одна, скупая, мужская. Он быстро смахнул её тыльной стороной ладони.
– Не знаю, Кать. Я ничего уже не знаю.
– А я знаю, – она встала. – Я люблю тебя. И всегда буду считать своим отцом. Даже если ты перестанешь считать меня своей дочерью.
Он поднял на неё глаза. В них была такая мука, такая боль, какой Катя никогда раньше не видела. Смесь любви, обиды, гордости и бессилия.
– Ты хороший, пап. Ты просто… очень упрямый. И очень обиженный. Я надеюсь, ты когда-нибудь сможешь это пережить. Потому что я не хочу тебя терять.
Она ждала. Ждала, что он встанет, обнимет её, скажет, что она дурочка и, конечно же, его дочь. Что всё будет как прежде.
Виктор смотрел на неё долго, изучающе. Словно видел в первый раз. Он видел знакомые черты, но теперь искал в них что-то чужое. Он вспоминал её смех, её слезы, её детские рисунки на холодильнике. И всё это теперь было отравлено ложью. Он хотел. Он очень хотел переступить через себя, через свою уязвлённую гордость. Но не мог. Словно внутри что-то сломалось и починить это было невозможно.
– Прости, Кать, – наконец выдавил он. Голос был сиплым. – Не могу.
Катя кивнула. Слёзы брызнули из глаз, но она не стала их вытирать.
– Я поняла. Будь здоров, Виктор Петрович.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. А он так и остался сидеть на лавочке, сжимая в руке бутылку пива, и смотрел, как уходит единственная дочь, которую он когда-либо имел.
***
Прошло полгода.
Катя сидела на кухне своей съёмной квартиры. Рядом хлопотала Ирина. Они переехали. Продали старую трёшку, купили две однушки на разных концах города. Так было проще.
Операция прошла успешно. Анатолий, тот самый Толик, оказался на удивление порядочным человеком. Узнав обо всём, он долго молчал, курил одну за другой, а потом сказал: «Надо так надо. Дочь всё-таки». Его жена, Галина, отнеслась с пониманием. Отношения, конечно, не стали родственными. Просто вежливые звонки раз в месяц: «Как здоровье?», «Как дела?». Чужие люди, связанные одной почкой.
Дверь в квартиру открылась, и на пороге появился Семён.
– О, девчонки, привет! Не ждали?
– Дядя Сёма, проходите! – улыбнулась Катя. – Чаю?
– Чаю можно, – Семён снял куртку, прошёл на кухню. – Я от Витьки.
Ирина напряглась, а Катя, наоборот, сделала вид, что ей всё равно.
– И как он там?
– Дурак он, – просто ответил Семён, принимая из рук Ирины чашку. – Живёт в своей конуре, с работы – домой, с хозяйкой телевизор смотрит. Вчера зашёл, а он пьяный. Сидит, в одну точку смотрит. Спрашиваю: «Ты чего, Вить?». А он: «Катьке сегодня двадцать один. Первый день рождения, на который я её не поздравил».
Катя отвернулась к окну.
– А я ему говорю, – продолжал Семён, – «Дурак ты, Витька. Идиот. Ты променял дочь, которая тебя любит, на свою гордость. Ну и что теперь? Дочь живёт своей жизнью, радуется. А ты сидишь один, как сыч. С кем ты остался? С принципами своими? Ну, пей с ними чай теперь».
– И что он? – тихо спросила Ирина.
– Послал меня. Сказал, что сам разберётся. Да только не разберётся он уже ни с чем. Сгорел мужик. Изнутри сгорел.
Он отхлебнул чай, помолчал.
– Кать, он спрашивал, как ты. Про операцию, про всё. Я рассказал. Что всё хорошо, что донор подошёл.
Катя продолжала смотреть в окно на огни вечернего города.
– Спасибо, дядя Сёма.
– Ну ладно, посидел и хватит, – Семён допил чай и поднялся. – Поеду я. Вы держитесь. Ира, ты это, не болей. Кать, ты тоже.
Он ушёл. Ирина подошла к дочери, положила ей руку на плечо.
– Может, позвонишь ему?
Катя медленно повернулась. В её глазах не было ни слёз, ни обиды. Только холодная, взрослая усталость.
– Зачем, мам? Чтобы он снова сказал, что не может? Нет. Он свой выбор сделал. А я – свой.
Ирина обняла её. В съёмной кухне, пахнущей краской и новой мебелью, две женщины молчали. Каждая о своём. А в другом конце города, в маленькой комнатушке с видом на глухую стену соседнего дома, сидел на продавленном диване мужчина и смотрел в одну точку. В руке он сжимал старую, выцветшую фотографию: улыбающийся молодой отец держит на плечах смешную девчонку с криво заплетённой косичкой.
– Пусть живёт, – прошептал он в тишину. – Только я-то тут при чём?