Предрассветная мгла еще только начинала окрашивать комнату в пепельные тона, когда Светлана открыла глаза, опередив навязчивый звонок будильника. В доме царило то особенное безмолвие, которое бывает лишь глубокой ночью. Женщина замерла, вслушиваясь в мерное сопение, доносившееся из детской: младший, Ромка, дышал тяжело и размеренно, Иришка завозилась, заставив старые пружины кровати коротко отозваться, а Антона почти не было слышно — он спал чутко и тихо.
Светлана бесшумно выскользнула из теплой постели. Холод линолеума обжег ступни, но она лишь крепче сжала губы, на мгновение зажмурившись, чтобы прогнать остатки сна.
На кухне её встретил аромат вчерашнего ужина. Щелкнула кнопка подсветки над плитой, тусклое пятно света выхватило из темноты столешницу. Зашумел чайник, наполняя пространство паром. Утро Светланы всегда превращалось в сложный танец у плиты: пока в одной кастрюле доходили макароны на вечер, в другой уже закипала вода для завтрака. Нужно было успеть всё и сразу.
На сковородке зашипела яичница — персональный заказ Антона, который наотрез отказывался от «малышовой» каши. Для Ромки же, наоборот, томилась вязкая овсянка. Ирине полагались блинчики, наспех замешанные из того, что осталось в холодильнике. Рядом остывал картофельный пирог — та самая выпечка, рецепт которой Светлана когда-то переняла у бабушки, когда у той еще хватало сил возиться с тестом.
Действуя на автопилоте, она оттирала стол и перекладывала посуду, пока в голове крутился бесконечный список обязательств. Ромку нужно доставить в сад, Антон справится сам, а Иришка снова останется на хозяйстве. Девочка стала слишком серьезной, почти не по годам. Она и суп разогреет, и за бабушкой присмотрит, и встретит всех...
Светлана почувствовала, как к горлу подкатил комок. Ей было страшно, что за этим бесконечным бытом дочь окончательно закроется в себе, потеряв радость детства.
Тяжело вздохнув, Светлана посмотрела на свою старую чашку со сколом. Усталость навалилась свинцовым грузом, но раскисать было некогда. Впереди был долгий день, требующий дисциплины и скорости.
Оставив кастрюлю на плите, она заглянула в соседнюю комнату. В полумраке беззвучно мерцал экран телевизора — там крутили какую-то передачу о здоровье. Бабушка дремала, свернувшись калачиком и подложив руку под голову. На её халате лежала забытая газета, а очки едва держались на переносице.
— Бабуль, ты как? — шепотом позвала Светлана.
Валентина Ивановна вздрогнула, с трудом фокусируя взгляд.
— Светочка?.. Неужели уже утро?
— Оно самое. Покормить тебя?
— Нет, милая... чуть погодя...
Голос старушки звучал вяло, каждое слово давалось ей с видимым трудом. Светлана присела на край, поправила сползающее одеяло и осторожно коснулась сухой, испещренной венами руки. Она вспомнила, как еще совсем недавно эта женщина была центром их мира: учила внуков считать, знала сотни сказок...
А теперь жизнь Валентины Ивановны сжалась до размеров этой комнаты и коротких маршрутов. Теперь её единственными спутниками стали сон и бессмысленные телепередачи, содержание которых забывалось сразу после титров.
Погасив экран и поправив смятую подушку, Светлана вернулась к кухонному столу. Пока её пальцы привычно упаковывали выпечку в шуршащую фольгу, в голове запустился навязчивый внутренний диалог с самой собой.
Её пугало это отражение будущего. Станет ли она когда-нибудь такой же обузой? Хватит ли у детей выдержки не оставить её? В Иринке она не сомневалась, но вот характер Антона оставался загадкой, а младший еще только начинал познавать мир. Перед глазами всплыли чеки из аптеки: в прошлом месяце крошечная коробка ампул «съела» добрую половину бабушкиной пенсии. А ведь список трат бесконечен: мази, гигиенические средства, специальное питание…
«Страшно, — пронеслось в мыслях. — Вдруг и мои рецепты когда-то станут для них непосильной ношей? Или, что еще хуже, они просто решат не тратиться на меня».
Комок подкатил к горлу, но Светлана вовремя сглотнула слезы. Расплакаться сейчас — значит сорвать всё утро, а детям нужна была мать, а не тень.
В дверях кухни возник Антон, заспанный и взлохмаченный.
— Завтрак на столе? — буркнул он вместо приветствия.
— Свежая яичница ждет тебя. Только сначала умойся. Тебе заварить тот крепкий чай, что ты любишь?
— Да, мам покрепче. И без сахара, — ответил он, стараясь подражать манере взрослых мужчин.
Светлана невольно улыбнулась. В свои двенадцать он уже пытался быть опорой, и эта его серьезность внушала надежду.
Спустя полчаса в прихожей началась привычная суета. Ромка, нахлобучив шапку по самые брови, уже топтался у порога. Ирина, проснувшаяся по первому зову, ловко застегивала на брате куртку.
— Дочка, будь на связи, — наставляла Светлана, натягивая пальто. — Если что-то пойдет не так — сразу звони. Я постараюсь вырваться в перерыв, прибегу проверить вас.
— Иди спокойно, мы справимся, — уверенно отозвалась Ирина. — Я и за бабушкой пригляжу, и обед подогрею. А с Ромкой мы букварь договорились почитать.
Светлана на секунду прижала девочку к себе, ощущая недетскую тяжесть ответственности, которая легла на эти хрупкие плечи.
На улице их встретил пронизывающий холод. Небо оставалось свинцовым, и лишь на самом краю горизонта брезжил намек на рассвет. Ведя младшего за руку, Светлана вдруг против воли вспомнила другой день. Голос Павла тогда звучал так же резко, как этот ледяной ветер:
— Хватит со меня этой бытовухи, Света. Я ухожу.
Она снова увидела ту сцену: полупустая бутылка пива на столе, его лицо, искаженное брезгливостью.
— Я не собираюсь гробить свою единственную жизнь на этот конвейер, — выплевывал он слова. — Почему я должен вкалывать ради немощной старухи и детского рева?
— Но мы же одна семья... — только и смогла вымолвить она.
— Семья? Это не жизнь, это выживание в нищете. Вечно кислая жена, старая бабка, рваные носки и дешевая похлебка. Я достоин другого — машин, поездок, нормального отдыха. А здесь я просто тону.
Светлана тогда не нашла сил для спора. Она просто смотрела, как в нем гаснет всё человеческое, уступая место холодному эгоизму. Он ушел, забрав лишь свои вещи и оставив после себя оглушающую тишину, которая теперь стала её постоянной спутницей по утрам.
«Пашка, Пашка... — горько усмехнулась она про себя, глядя в серую даль. — Ты ведь так и не понял, что быть мужчиной — это не про рестораны и комфорт».
В памяти всплывали картины прошлого, где она в одиночку тянула этот неподъемный воз. Павел никогда не рвался в бой за благополучие семьи: работал спустя рукава, легко пропускал смены и довольствовался копейками. Своё нежелание напрягаться он оправдывал гордостью, заявляя, что не намерен прогибаться ради карьеры, ведь «настоящему мужику» статус не важен.
При этом именно он настаивал на троих детях, сам придумывал им имена, но как только они появились на свет, он словно отгородился невидимой стеной. Вся бытовая круговерть — от бесконечных очередей в поликлиниках до поиска денег на одежду — легла на плечи Светланы. Она выходила на смены после бессонных ночей, в то время как он растворялся в телевизоре, рыбалке и алкогольном тумане.
Точкой невозврата стал найденный в его кармане билет на стадион. Сумма, отданная за пару часов зрелища, равнялась их недельному бюджету на продукты. Когда Светлана, едва сдерживая дрожь, спросила, как он мог так поступить, Павел лишь цинично усмехнулся. Он заявил, что имеет полное право тратить свои деньги на личные удовольствия, и добавил, что ей стоит благодарить его хотя бы за отсутствие измен.
Тем вечером в доме не было даже хлеба, но больше всего ранила не пустая хлебница, а его тотальное равнодушие. Он проигнорировал каждый праздник, каждое важное событие в жизни сыновей и дочери.
Светлана до сих пор видела перед глазами маленького Ромку на детсадовском утреннике. Сжимая в кулачке бумажные уши зайчика, он потерянно искал отца среди зрителей. Она лгала сыну, обещая, что папа вот-вот придет, хотя знала: Павел останется дома. Его оправдания были до тошноты просты: зачем куда-то идти, если он и так слышал их репетиции через стенку?
И пока он «отдыхал», Светлана неслась через весь город, пытаясь успеть, чтобы дети не чувствовали себя брошенными. Несмотря на этот хаос, они выросли удивительно осознанными.
Тихая и рассудительная Ирина стала её главной опорой. Антон, в котором рано проснулось мужское начало, без лишних слов брал на себя часть домашних дел. Младший, Роман, уже тянулся к знаниям, старательно выговаривая первые буквы. Они были её истинным сокровищем — настоящие, живые, не чета фальшивым идеалам из интернета.
Раньше жизнь в квартире вращалась вокруг Валентины Ивановны. Она была не просто бабушкой, а мудрым наставником, который всегда находил время для каждого. Пока Светлана пропадала на работе, а Павел предавался очередному «поиску себя» на берегу реки, бабушка терпеливо объясняла Антону азы математики или читала Иринке стихи. Её доброты хватало на всех, даже когда силы начали её покидать. Но старость нагрянула внезапно. Сначала начались провалы в памяти, потом нелепая травма в ванной — перелом, гипс, больничная койка и удушливый запах медикаментов.
Именно тогда Павел решил, что с него хватит. Глядя куда-то в сторону, он объявил о своем уходе. На робкие напоминания о том, что старушке сейчас как никогда нужна поддержка, он ответил лишь раздражением. Ему не хотелось тратить свои лучшие годы на вынос суден и уход за немощным человеком. На вопрос о судьбе собственных детей он бросил короткое: «Ты сильная, ты вытянешь».
Он исчез без лишнего шума. Ни битой посуды, ни взаимных обвинений — просто тихо прикрыл за собой дверь, словно выходя за хлебом. И в доме воцарилась пустота. Когда из больницы привезли Валентину Ивановну, это была уже не та волевая женщина, что прежде. В инвалидном кресле сидела хрупкая тень с прозрачными руками и взглядом, полным мучительного раскаяния.
Сказки и стихи остались в прошлом; теперь она лишь изредка нарушала молчание, чтобы в очередной раз попросить прощения у внучки. Светлана же в ответ лишь сжимала её руку. Какая могла быть вина? В её сердце жила только горькая нежность, но разве объяснишь это человеку, который сам себя приговорил?
Мирная жизнь продлилась недолго. Спустя три месяца после того, как их брак официально перестал существовать, Светлану вызвали в суд. Бывший муж решил, что имеет право на долю в её квартире. Стоя в казенном коридоре и нервно сминая ремешок сумки, она пыталась осознать абсурдность ситуации. Это жилье досталось ей от матери еще до их знакомства, Павел не вложил в него ни копейки, даже кран ни разу не починил. Адвокат, строгая дама в массивной оправе, успокаивала: закон на их стороне, шансы Павла равны нулю.
На процессе он вел себя вызывающе. С напускной уверенностью доказывал, что вел общее хозяйство и оплачивал счета. Светлана смотрела на него и не узнавала: перед ней сидел расчетливый чужак с холодным голосом. Тяжба затянулась на долгие восемь недель, но справедливость восторжествовала — иск отклонили.
Павел уходил из зала с видом незаслуженно обиженного человека, будто это у него пытались отобрать последнее. Однако на этом его «месть» не закончилась. Когда суд обязал его выплачивать алименты, Светлана впервые за долгое время почувствовала облегчение. Но радость была недолгой: уже через несколько дней Павел уволился «по собственному». Он ушел в "тень", работая без оформления документов, и просто перестал существовать для банков и приставов. Ни звонков, ни копейки денег.
Беда не приходит одна: на фабрике, где Светлана трудилась годами, начались сокращения. Начальник, пряча глаза в отчетах, объявил, что её переводят на полставки. Это был приговор. Денег теперь едва хватало на хлеб и коммунальные платежи. Возвращаясь домой сквозь метель, Светлана лихорадочно соображала: нужно найти подработку в шаговой доступности, чтобы экономить на проезде и успевать забирать младшего из сада.
Она обошла все окрестные заведения. В аптеке, на мойке и в магазинах ей лишь сочувственно качали головой. Единственным местом, где на неё посмотрели как на работника, оказался небольшой ресторанчик «Старинный дворик».
— Нам нужна посудомойка. График жесткий, горы грязных тарелок, пощады не ждите, — предупредил администратор. — Справитесь с такой нагрузкой?
— Справлюсь, — твердо ответила Светлана.
— Учтите, две ставки — это почти без сна. Субботы и воскресенья тоже заняты.
— Я готова работать хоть круглосуточно.
Сделав этот шаг, она осознала: мосты сожжены, впереди — лишь борьба за выживание, где нет места ни рефлексии, ни жалости к себе. Работа в «Дворике» превратилась в изнурительный марафон. Ладони ныли от контакта с ледяной водой, сменяющейся кипятком, а спина к середине смены превращалась в один сплошной очаг боли. Но даже когда ноги отказывались служить, мозг продолжал крутить привычную шарманку тревожных мыслей: дома ли Роман, поел ли старший, хватит ли бабушке медикаментов до конца недели?
Она не позволяла себе слабости — ни единого вздоха или жалобы. Жизнь превратилась в жесткую схему, напоминающую график движения пригородных электричек: школа, садик, аптека, бесконечная стирка и плита. Свободного времени не существовало как категории, равно как и права на болезнь. Любая простуда подавлялась ударными дозами горячего чая и горчичниками «на ходу», ведь пара дней в постели означала пустой стол на следующей неделе.
Дети стремительно взрослели в условиях тотальной экономии. Младший, Ромка, привыкал к вещам «с плеча» Антона — куртки сидели на нем мешком, но грели. С Антоном было сложнее: подростковый бунт проявлялся в отказе донашивать сестринские кофты, и Светлане приходилось обещать обновки, втайне гадая, где взять на них средства.
Она замечала, как Ирина засматривается на нарядных сверстниц, мечтая о платье, которое не было бы серым или купленным на вырост. Когда дочь робко спросила про школьную дискотеку и старое зеленое платье, Светлана лишь крепче сжала губы, обещая привести наряд в порядок.
Рацион семьи сократился до минимума: хлеб, крупы да картофельный мешок. Мясо появлялось в кастрюле лишь для того, чтобы придать хоть какой-то вкус пустому бульону.
Переломный момент наступил в ресторане. Светлана с горечью наблюдала, как после пышных застолий в мусорные баки отправлялись целые подносы с нетронутой рыбой, сочными отбивными и закусками.
В первый раз она отвела взгляд.
Во второй — замерла на мгновение.
На третий — дождалась окончания смены и подошла к повару, указывая на оставленный кем-то ужин.
— Это действительно пойдет на выброс? — тихо спросила она.
— Такие инструкции, — пожал плечами тот. — Всё в утиль.
— А если я... заберу?
Повар понимающе кивнул:
— Забирай. Только делай это тихо, чтобы начальство не прознало.
Той ночью она возвращалась домой, прижимая к себе сумку, от которой исходил дразнящий аромат специй. Сердце колотилось от унизительного стыда, смешанного с горьким осознанием необходимости. В полумраке кухни её встретила заспанная Ирина.
— Мама? Откуда это?
— На работе списали... всё равно бы пропало. Я решила взять.
Дочь не задавала лишних вопросов, она лишь понимающе кивнула, и в этом жесте было больше поддержки, чем в любых словах. Разрезая мясо на мелкие кусочки для завтрашнего обеда, Светлана шептала в пустоту, словно оправдываясь: детям нужны силы, а еде не место на помойке.
В ту минуту в её сознании что-то окончательно надломилось: она поняла, что любые этические запреты блекнут, когда на чаше весов оказывается элементарное выживание твоих детей. То, что началось как случайность, превратилось в систему. Теперь Светлана каждый вечер уносила из ресторана то, что не доели посетители.
Сначала это был один скромный сверток, надежно спрятанный на дне сумки под ворохом ветоши и рабочих перчаток. Вскоре их стало два, потом три. Она забирала всё: обрезки запеченной птицы, недоеденный гарнир, ломтики мяса в соусе, даже подсохшие десерты. Дома она превращалась в строгого санитарного инспектора — каждый кусок тщательно проверялся, подвергался повторной обжарке или долгому тушению, чтобы стать безопасным и снова аппетитным.
— Как же это вкусно, мам! — с набитым ртом восхищался Антон, расправляясь с котлетой.
— А это что за диковинные макароны? — любопытствовал маленький Ромка, разглядывая причудливую пасту.
— Это подарок от шефа, — с трудом выдавливала улыбку Светлана. — Он сегодня был в хорошем настроении и решил нас побаловать.
В груди при этом разливалась тупая, тянущая боль, но внешне она оставалась спокойной. Так, благодаря «доброте повара», на их столе снова появилось мясо. Дети ели с жадностью, возможно, и догадываясь о чем-то, но предпочитая хранить спасительное молчание.
Шеф-повар, человек опытный и зоркий, не мог долго оставаться в неведении. Как-то раз, не отрываясь от разделки овощей, он небрежно бросил:
— Слушай, Света, я вижу, ты постоянно что-то пакуешь после смены. Для кого припасы?
Светлана на секунду оцепенела, но руки продолжали машинально натирать кастрюлю до блеска.
— Да так... дома же живность всякая, — едва слышно ответила она. — Кошка, кролик... Не пропадать же добру, всё равно в бак пойдет.
— Понятно, — кивнул повар. — Дело хорошее. Наверное, детям радостно, что в доме столько зверья, а?
Она лишь коротко кивнула, не в силах признаться, что её «кролики» — это Ира, Антон и Ромка. И что эти живые, родные существа доедают за капризными гостями то, от чего те отказались по прихоти. Слова шефа про детей и животных отозвались в ней глухим, болезненным ударом.
Однажды, когда за окном лил серый осенний дождь, в «Старинный дворик» заглянула Марина — та самая адвокат, что когда-то помогла Светлане отстоять квартиру. Она зашла перекусить и неожиданно столкнулась с владельцем заведения, Петром Степановичем.
— Петр! Какая встреча! Всё так же держишь марку? — поприветствовала она старого знакомого.
— Стараюсь, Марина. Плывем потихоньку. А ты какими судьбами?
— Да вот, зашла пообедать. Слушай, а ты знаешь, что у тебя в посудомоечном цехе работает совершенно уникальная женщина? Светлана.
— Света? Да, знаю, работящая, тихая. А что с ней?
— Знаешь, я до сих пор поражаюсь, как в одном человеке хватает сил на всё это. Трое детей, лежачая старушка на руках, бывший муж — форменный мерзавец, скрывающийся от алиментов... Она тянет этот воз в одиночку и ни разу не попросила о помощи. Удивительной крепости человек.
Петр Степанович замер с чашкой в руках. Он видел в Светлане прилежного сотрудника, который никогда не опаздывал и выполнял даже самую грязную работу без лишних слов. Но он и представить не мог, какая драма разворачивается за порогом её дома.
— Ты серьезно? — переспросил он, помрачнев. — Трое детей и больная бабушка?
— Более чем. Она выиграла суд за жилье, но сейчас живет буквально на копейки. И при этом — ни тени жалобы на лице.
Слова адвоката стали тем самым недостающим звеном, после которого туман в голове Петра окончательно рассеялся. Перед ним выстроилась четкая и горькая картина: вечная тень усталости на лице Светланы, её согбенная фигура и та самая сумка, которую она каждый вечер прижимала к себе, словно величайшую ценность. Теперь он понимал, что именно она там прятала.
Жестом подозвав шеф-повара, Петр направился к служебным помещениям. За неплотно прикрытой дверью подсобки они увидели Светлану. Она замерла над разделочным столом, сосредоточенно упаковывая в пластиковую коробку то тоскливое «ассорти», что осталось после банкета: обрезки говядины, холодный гарнир, недоеденную птицу. Каждое её движение было пропитано страхом и какой-то отчаянной аккуратностью.
— Что это вы делаете, Светлана? — негромко спросил вошедший Петр.
Она хранила молчание, пряча лицо.
— Я жду объяснений. Что именно вы здесь прячете? — Пётр не сводил с неё требовательного взгляда.
— Лишь то, что осталось... — едва слышно выдавила она. — Обрезки с тарелок. Это же всё равно пошло бы в мусор.
— И кто же адресат этих припасов?
Она не проронила ни слова.
— Светлана, я слушаю вас.
— Для себя... и для ребят, — признание вырвалось из самой глубины, приправленное горечью и надрывом.
В помещении воцарилась тяжелая, звенящая тишина, в которой даже звук падающих капель из крана казался неуместно громким. Марина застыла неподалеку, нервно покусывая губы, а шеф-повар рассматривал содержимое лотка с таким видом, будто перед ним лежала не холодная еда, а обнаженная и болезненная правда о человеческой нужде.
Пётр всматривался в её сгорбленные плечи и глаза, в которых застыл первобытный страх. Крупная слеза скатилась по её щеке и разбилась о пластиковую поверхность контейнера.
Мужчина тяжело вздохнул и произнес:
— Послушайте, Светлана. С этого момента ваши дети больше не прикоснутся к обноскам с чужих столов.
Она резко вскинула голову, и в её взгляде читалась паника пойманного на месте преступления вора.
— Нет, я умоляю... мне это необходимо... я же не ворую, клянусь, это честно...
— Успокойтесь, — он примирительно поднял руку. — Вы меня не дослушали. С сегодняшнего дня вступают в силу новые правила.
Он начал перечислять, словно зачитывал официальный приказ:
— Первое: вам выплачивается экстренная материальная помощь. Второе: мы пересматриваем вашу ставку в сторону повышения. И третье: троих ваших детей кухня ресторана теперь обеспечивает полноценными обедами за мой счет.
Светлана замерла, не в силах пошевелиться, лишь её прерывистое дыхание выдавало охватившее её волнение.
— Простите мою слепоту, нужно было понять всё гораздо раньше, — негромко добавил шеф-повар.
Пётр подошел к ней почти вплотную, вытер рукой слезы и добавил с доброй иронией в голосе:
— И не лейте пожалуйста здесь воду. Нам только не хватало, чтобы здесь кто-нибудь поскользнулся.
И тут она рассмеялась. Это был удивительный, очищающий смех, пробивающийся сквозь потоки слез. Тот самый момент, когда жизнь, наконец, сменила гнев на милость. Перемены входили в их дом осторожными, но уверенными шагами.
Выданные деньги позволили совершить настоящие чудеса. Для Ирины купили новенькую зимнюю куртку — её собственную, не перешедшую по наследству. Антона обули в крепкие ботинки, а маленькому Ромке достался комбинезон с ярким динозавром. Сама Светлана позволила себе простые, но добротные теплые сапоги. В бюджете, наконец, нашлось место для самого важного: качественных препаратов для бабушки, витаминов для всей семьи и свежих комплектов постельного белья.
В жизни Светланы наконец воцарился порядок: график смен пересмотрели, и теперь два дня в неделю принадлежали только ей. Пока напарница гремела посудой в ресторане, Света открывала для себя забытую роскошь — тишину утра без надрывного воя будильника.
Изменилось и её отношение к еде. Раньше она перехватывала куски, доедала холодные макароны со сковороды или допивала остывший детский чай. Теперь же на её столе дымился свежий суп, а в тарелке красовались овощи и мясо.
Зеркало в прихожей больше не пугало её. Вместо изможденной тени с запавшими глазами и землистым цветом лица на Светлану смотрела живая женщина. Кожа разгладилась, осанка стала прямее, а во взгляде появилось что-то осмысленное и теплое.
Даже шеф-повар, прежде едва замечавший её, теперь искал повода заговорить.
— Света, как ты? Ничего не беспокоит? — интересовался он каждое утро, проходя мимо.
Она лишь сдержанно благодарила в ответ, но в груди разливалось приятное чувство. Он стал приносить ей свежий кофе и иногда замирал рядом на лишнюю секунду. Светлана смущенно отводила глаза, но улыбалась — по-настоящему, без фальши.
Пятнадцатое мая, её день рождения, выдалось тихим. Никто в «Старинном дворике» не знал о дате, да и дети, в силу возраста, еще не привыкли следить за календарем. Проснувшись раньше всех, она решила устроить себе личный праздник. Из глубин шкафа было извлечено сине-серое платье, которое она тщательно отутюжила накануне. Чуть подчеркнутая талия, длина до колен, туфли на небольшом каблуке и капля косметики — Светлана преобразилась.
Ирина, заспанная и взлохмаченная, замерла в дверях, не веря своим глазам.
— Ого, мам! — воскликнула она, зажмурившись. — Ты выглядишь просто невероятно, будто кинозвезда!
— Не преувеличивай, — засмущалась Светлана, поправляя прическу. — Ты правда так думаешь?
— Честное слово! — подтвердила дочка. — Совсем как главная героиня из какого-нибудь фильма о большой любви.
— Ну, спасибо, родная, — прошептала мать, ощущая, как к горлу подкатывает ком нежности.
Выйдя на улицу, Светлана поймала себя на мысли, что ей не хочется бежать сломя голову. Каблуки мерно постукивали по сухому асфальту. Она просто шла, наслаждаясь моментом.
На работае она только коснулась своего рабочего фартука, когда в дверях возникла запыхавшаяся официантка. Её глаза округлились от волнения:
— Света, скорее! Тебя шеф вызывает!
— Зачем? — растерялась она.
— Не знаю! Ждёт у себя, сказал — немедленно.
Она осторожно толкнула приоткрытую дверь кабинета.
— Разрешите?
Хозяин ресторана отвлёкся от стопки отчётов. Его взгляд, обычно сухой и деловой, вдруг потеплел.
— Проходите, Светлана, присаживайтесь.
Она замерла посреди комнаты, не зная, куда деть руки, и машинально теребя завязки фартука. Пётр поднялся, обогнул массивный стол и остановился совсем рядом.
— Не составите ли вы мне компанию сегодня вечером? Я приглашаю вас на ужин, — просто и прямо произнёс он.
Светлана на секунду забыла, как дышать.
— Я не совсем понимаю... О чём вы?
— Просто вечер в ресторане. Без рабочих вопросов и субординации. Тем более, у вас сегодня день рождения. Самое время позволить себе небольшой праздник и хотя бы на вечер забыть о бесконечных хлопотах, не так ли?
В голове вихрем пронеслись сомнения: неужели это запоздалая жалость? Или просто дань приличию?
— Как вы прознали, что у меня сегодня праздник?
Пётр едва заметно улыбнулся — открыто и почти по-мальчишески.
— Я стараюсь замечать детали. Хотя признаюсь — во многом это была интуиция. К тому же, это платье... Оно вам необычайно идёт. Вы сегодня просто прелестны.
Светлана опустила голову, пряча вспыхнувшие щёки. В это мгновение она перестала быть «персоналом» или многодетной матерью-одиночкой. Она почувствовала себя той, о ком забыла давным-давно — просто привлекательной женщиной...