Январское утро в квартире Маргариты Петровны всегда пахло одинаково: дорогим парфюмом «Красная Москва», крахмальными скатертями и едва уловимым ароматом превосходства. Анна стояла в прихожей, сжимая в кармане пальто маленькую бархатную коробочку. Ее пальцы дрожали.
Последние шесть месяцев ее жизнь превратилась в бесконечный марафон. Основная работа в архиве, а по вечерам и выходным — то, о чем не знал даже муж, Игорь. Она переводила технические тексты до глубокой ночи, пекла торты на заказ для соседок и даже бралась за оцифровку старых пленок. Каждая заработанная тысяча бережно откладывалась в тайник за подкладкой старой сумки. Она не купила себе новые сапоги, когда подошва начала пропускать воду. Она отказалась от походов в кафе с подругами. Всё ради этой минуты.
— Аня? Ты так и будешь стоять в дверях, напуская холод? — голос свекрови донесся из гостиной, как удар хлыста.
Анна глубоко вздохнула, сняла пальто и прошла в комнату. За столом, во главе которого восседала Маргарита Петровна, уже собрались «избранные» — пара дальних родственниц с поджатыми губами и лучшая подруга свекрови, Элеонора Аркадьевна. Все они принадлежали к тому миру «старой интеллигенции», в который Анну, девочку из провинциального городка, так и не приняли за пять лет брака.
— Простите, Маргарита Петровна. С днем рождения вас, — Анна подошла к свекрови и протянула коробочку. — Я... я очень долго выбирала. Хотела, чтобы это было что-то особенное.
В комнате воцарилась тишина. Игорь, сидевший чуть поодаль, ободряюще подмигнул жене, но в его глазах читалась привычная усталость. Он давно перестал защищать Анну, предпочитая политику «не замечать конфликтов».
Маргарита Петровна медленно, с достоинством королевы, приняла подарок. Она долго рассматривала упаковку, словно проверяя её на наличие пыли. Наконец, крышечка щелкнула. Внутри, на черном ложементе, сиял золотой браслет тонкого плетения, украшенный россыпью крошечных сапфиров. Анна знала: это не просто украшение. Это были её бессонные ночи, её стертые в кровь пальцы от клавиатуры, её надежда на то, что лед, наконец, растает.
Свекровь прищурилась, поднесла браслет к самому лицу, а затем... её лицо исказилось в гримасе брезгливости.
— Боже мой, — выдохнула она, и этот вздох был громче крика. — Игорь, ты видел это?
Игорь подался вперед, растерянно моргая.
— Мам, это же золото...
— Золото? — Маргарита Петровна фыркнула, небрежно бросив браслет обратно в коробку. — Это вульгарная безделушка, Игорек. Опять дешевка какая-то. Ты посмотри на эти камни — они же микроскопические. Как будто их украли с кукольного платья. А плетение? Такое носят продавщицы в галантереях, пытаясь казаться «дамами».
Она резким движением оттолкнула подарок от себя. Коробочка проскользила по лакированной поверхности стола и упала на край, едва не перевернувшись.
— Неужели ты думала, Анна, что после того, как я всю жизнь носила фамильные гарнитуры, я надену это... недоразумение? Ты бы лучше потратила эти деньги на курсы хорошего тона. Или на приличную стрижку.
Родственницы за столом деликатно закашляли, пряча улыбки в салфетки. Элеонора Аркадьевна сочувственно прикрыла глаза, словно ей было больно видеть такую безвкусицу.
Анна чувствовала, как кровь отливает от лица. В ушах зашумело. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней экономии и надежды. Она смотрела на браслет, который теперь казался ей не символом примирения, а памятником её собственной глупости.
— Тебе не понравилось? — тихо спросила она. Её голос не дрожал, он был странно ровным.
— Понравилось? Дорогая, чтобы мне «понравилось», нужно иметь вкус. А вкус, как и порода, либо есть, либо нет. Отнеси это в ломбард, может, выручишь пару копеек на новые колготки.
Игорь молчал. Он смотрел в свою тарелку, усердно изучая узор на фарфоре. Именно это молчание мужа стало последним щелчком. Что-то внутри Анны, что годами натягивалось, как струна, вдруг лопнуло. Но вместо боли пришла удивительная, ледяная ясность.
Анна медленно подошла к столу. Она не плакала. Она протянула руку и забрала коробочку.
— Вы правы, Маргарита Петровна, — произнесла Анна, глядя свекрови прямо в глаза. — Это действительно не для вас.
— Вот и славно, что ты поняла, — хмыкнула та, уже потянувшись к графину с морсом. — Иди, переоденься, ты выглядишь как заплаканная горничная.
Анна ничего не ответила. Она развернулась и вышла из комнаты. В коридоре она надела пальто. Засунула браслет в карман — тот самый браслет, который больше никогда не будет принадлежать этой семье.
У неё в сумке лежал заранее собранный конверт. Она планировала показать его Игорю после праздника, надеясь на его поддержку. Но теперь она понимала: поддержка ей не нужна. Ей нужна была только смелость.
Анна достала телефон и нажала на кнопку вызова.
— Алло? Да, это Анна. Я принимаю предложение. Вылет завтра? Да, я успею.
Она вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. Впереди была холодная зимняя ночь, а в кармане — билет в жизнь, о которой она мечтала последние три года, но на которую не решалась из-за призрачного «долга» перед семьей, которая её никогда не ценила.
Анна сделала первый шаг по заснеженному тротуару. Она знала: она больше не вернется. Ни за вещами, ни за объяснениями.
Холодный январский воздух обжег легкие, но Анне этот мороз показался целебным. Она шла по тротуару, не разбирая дороги, а в ушах всё еще звенел брезгливый смех свекрови. В сумочке вибрировал телефон — Игорь. Один раз, второй, третий. На четвертый она просто выключила аппарат.
Ей не хотелось слушать его оправдания. Она знала их наизусть: «Мама просто пожилой человек», «У неё сложный характер», «Ты же знаешь, она не со зла». Но сегодня она поняла: зло не всегда кричит. Иногда оно шипит, облаченное в шелк и запах дорогого парфюма. И молчание Игоря было частью этого зла.
Анна зашла в круглосуточную кофейню, чтобы согреться и привести мысли в порядок. Ей нужно было действовать быстро.
То самое предложение, о котором она упомянула по телефону, пришло месяц назад. Грант на обучение и стажировку в одной из крупнейших архитектурных студий Лиона. Анна была талантливым реставратором, но последние пять лет она работала в пыльном архиве, потому что Маргарита Петровна считала разъезды по объектам «неженским и грязным делом», а Игорь мягко просил «не провоцировать маму». Она подала заявку втайне, почти не надеясь на успех. А когда пришло подтверждение, испугалась. Испугалась бросить налаженный быт, привычные ссоры и человека, которого когда-то любила.
Теперь страха не было. Была только ярость, превратившаяся в топливо.
Анна вызвала такси не к дому, а к камере хранения на вокзале, где уже пару недель стоял её «тревожный чемодан». Она собирала его по частям, словно предчувствуя этот финал. Там были документы, пара смен белья, рабочий ноутбук и папка с эскизами.
Вернуться в квартиру было необходимо лишь за одним — за загранпаспортом и папкой с документами на бабушкину квартиру в другом городе, которую она сдавала, а деньги тайно откладывала на тот самый «черный день». Этот день настал, и он был ослепительно ярким.
Когда она вошла в их с Игорем квартиру, там было тихо. Муж еще оставался у матери, вероятно, выслушивая очередную лекцию о том, как ему не повезло с женой. Анна действовала механически.
Она открыла сейф в кабинете Игоря, где лежали их документы. Достала свой паспорт. Рядом лежала пачка денег на «общие нужды». Она не взяла ни рубля. Её гордость стоила дороже этих бумажек.
Взгляд упал на бархатную коробочку с браслетом, которую она бросила на тумбочку в прихожей. Свекровь назвала его «дешевкой». Анна открыла её еще раз. Золото мягко мерцало под светом люстры. Сапфиры были маленькими, но чистыми, как капли утреннего неба.
— Дешевка, значит? — прошептала Анна.
Она вспомнила, как отказывала себе в обедах, чтобы оплатить этот подарок. Как у неё болели глаза от мелкого шрифта чертежей, которые она правила по ночам. Нет, это не браслет был дешевкой. Дешевкой была вся её жизнь в этом доме.
Она достала лист бумаги и быстро написала:
«Игорь, ключи на столе. Заявление на развод пришлет мой юрист. Не ищи меня и не звони моей маме — она не знает, где я. Твоя мать была права: мне действительно не хватает "породы". Наверное, поэтому я выбираю свободу, а не твой уютный плен. Золото забери себе. Продай и купи Маргарите Петровне что-нибудь "достойное". Прощай».
Она положила браслет поверх записки. Секунду помедлив, она сняла обручальное кольцо. Оно соскользнуло с пальца легко, словно и само хотело избавиться от этой связи. Кольцо упало в ту же коробочку.
Через час она уже сидела в зале ожидания аэропорта. До рейса оставалось пять часов. Город за панорамным стеклом утопал в огнях и снежной крупе.
Анна достала ноутбук. Ей нужно было сделать еще кое-что. В её почте висело письмо от риелтора. Бабушкина квартира в провинции была выставлена на продажу месяц назад, и сегодня утром пришло сообщение о готовности покупателя выйти на сделку.
«Продавайте», — коротко ответила Анна. — «Доверенность у вашего юриста. Деньги переведите на указанный счет в евро».
Это были её «подъемные». Сумма небольшая по меркам столицы, но достаточная, чтобы снять жилье в Лионе на первое время и не зависеть от грантовой стипендии.
Она чувствовала себя странно. Ни слез, ни истерики. Только ледяное спокойствие хирурга, который отсек зараженную конечность. Она вспомнила лицо Маргариты Петровны в момент, когда та отбросила подарок. Вспомнила опущенные плечи Игоря. Почему она терпела это так долго? Почему позволяла этим людям внушать себе, что она — «второй сорт»?
Внезапно к ней подошел мужчина в форме сотрудника аэропорта.
— Девушка, с вами всё в порядке? Вы очень бледная.
Анна вздрогнула и посмотрела на него. Она впервые за вечер улыбнулась — искренне и открыто.
— Да. Спасибо. Мне никогда не было так хорошо, как сейчас.
Он недоверчиво кивнул и отошел. А Анна открыла телефон и восстановила доступ к соцсетям, которые удалила по просьбе мужа («Маме не нравится, что ты выставляешь личную жизнь напоказ»). Она загрузила одну-единственную фотографию: вид из окна терминала на заснеженное летное поле. Подпись была краткой: «Точка невозврата пройдена. Начинаю дышать».
В этот момент телефон в её руке буквально взорвался от уведомлений. Игорь увидел пост. Посыпались сообщения:
«Аня, ты где? Что за глупости? Мама расстроена, она не это имела в виду! Вернись сейчас же, мы всё обсудим!»
«Ты хоть понимаешь, как это выглядит перед гостями?»
«Аня, не делай глупостей, у тебя же нет денег, ты пропадешь!»
Анна читала их с почти научным интересом. «Мама расстроена». Ни слова о том, что чувствует сама Анна. Ни слова извинения за унижение. Только страх перед общественным мнением и уверенность в её беспомощности.
Она заблокировала его номер навсегда.
Когда объявили посадку, Анна шла к гейту с прямой спиной. В её кармане не было золотого браслета, но она чувствовала себя богаче, чем когда-либо. У неё была профессия, у неё был план, и, самое главное, у неё снова была она сама.
Самолет оторвался от земли, когда над городом начал вставать розовый зимний рассвет. Анна смотрела, как крошечные огни Москвы исчезают под крылом. Где-то там, в душной квартире с крахмальными скатертями, Маргарита Петровна, возможно, уже нашла записку.
Пусть.
Впереди был Лион. Впереди была работа с камнем и светом, старинными соборами и современными чертежами. Анна закрыла глаза и впервые за много месяцев уснула безмятежным, глубоким сном. Она еще не знала, что через год её имя будет стоять под проектом, который заставит Маргариту Петровну захлебнуться от собственной желчи, увидев невестку в вечерних новостях.
Но это будет потом. А пока был только шум двигателей и бесконечное небо.
Лион встретил Анну не лавандовыми полями и романтикой из кино, а пронзительным ветром с Роны и бесконечным лабиринтом трабулей — узких крытых проходов в старой части города. Прошло шесть месяцев с того январского утра. Шесть месяцев, за которые Анна прожила целую жизнь, уместившуюся в два чемодана и сотни часов каторжной, но упоительной работы.
Её утро теперь начиналось в шесть. Маленькая студия на мансардном этаже в районе Круа-Русс была настолько тесной, что, открывая окно, Анна едва не задевала карниз соседнего дома. Но из этого окна был виден кусочек неба и крыши, покрытые черепицей цвета запекшейся глины. Здесь не было крахмальных скатертей Маргариты Петровны и тяжелых штор, не пропускавших свет. Здесь пахло свежемолотым кофе и чертежной тушью.
Работа в архитектурном бюро «Лефевр и партнеры» оказалась жестким испытанием. В первый же день Жан-Пьер Лефевр, седой старик с глазами цвета грозового неба, бросил на её стол чертежи реставрации старой часовни в предгорьях Альп.
— Мне сказали, вы чувствуете камень, — бросил он вместо приветствия. — Докажите это. Если через неделю я увижу здесь «типичный архивный подход», вы вернетесь в свою Москву.
Анна не вернулась. Она дневала и ночевала в мастерской. Она заново училась говорить — не только на французском, но и на языке профессионала, который имеет право на собственное мнение. Оказалось, что без постоянного гнета критики её талант расцвел, как дикая роза, которой наконец-то дали воду.
К июню она стала ведущим помощником в проекте восстановления фасадов на площади Терро. Но именно в тот момент, когда жизнь, казалось, обрела новую форму, прошлое решило напомнить о себе.
Это случилось в четверг. Анна возвращалась из офиса, предвкушая вечер с книгой, когда её телефон, номер которого знали лишь немногие, зазвонил. На экране высветился незнакомый международный код.
— Да? — ответила она по-французски.
— Аня... Это я.
Голос Игоря прозвучал как шум из другой реальности. Он был каким-то надломленным, лишенным той привычной уверенности, которую ему придавал статус «сына своей матери». Анна остановилась посреди набережной, глядя, как солнечные блики пляшут на воде.
— Как ты нашел мой номер, Игорь?
— Это было несложно... Мама наняла частного детектива. Она... она была в ярости, когда ты уехала. А потом ей стало любопытно. Аня, зачем ты так? Всё можно было решить цивилизованно.
— Цивилизованно? — Анна усмехнулась, и этот звук удивил её саму своей жесткостью. — Как в тот вечер, когда твоя мать швырнула мой подарок, а ты рассматривал тарелку?
— Она перегнула палку, я признаю, — в голосе Игоря послышались плаксивые нотки. — Но она ведь пожилая женщина! У неё давление скачет с того дня. Она постоянно спрашивает, где этот браслет... Представляешь, она даже в полицию хотела заявить, что ты его украла, но я не дал. Я сказал ей, что ты его забрала.
— Она хотела заявить на меня в полицию за мой собственный подарок? — Анна почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — Как это на неё похоже.
— Аня, послушай, — Игорь заговорил быстрее. — Хватит этих игр в самостоятельность. Я знаю, что тебе там тяжело. Ты живешь в какой-то каморке, работаешь на побегушках. Возвращайся. Мама согласна... ну, она готова тебя простить, если ты извинишься за свой побег. Она даже нашла для тебя место в хорошем музее через своих знакомых. Хватит мыть полы в Европе, возвращайся домой.
Анна слушала его и видела перед собой не мужа, а маленькую, жалкую тень человека. Он даже сейчас не понимал. Он предлагал ей «прощение» за то, что её унизили. Он предлагал ей «помощь», которая на самом деле была поводком.
— Игорь, я не «мою полы». Я реставрирую памятники ЮНЕСКО. А по поводу браслета... — она сделала паузу, выдерживая ритм. — Скажи маме, что она была права. Это действительно была дешевка. Моё время, мои силы и моя любовь, которые я тратила на вас — вот что было по-настоящему дорогим подарком, который вы не заслужили.
— Ты стала злой, — сухо сказал Игорь. — Франция тебя испортила. Ты совершаешь ошибку. Без моей семьи ты — никто. Кто тебя там поддержит?
— Я сама, Игорь. Оказалось, этого вполне достаточно.
Она нажала «отбой» и заблокировала номер. Руки немного дрожали, но сердце билось ровно. Она подошла к парапету и посмотрела на свои ладони. На них были мозоли от инструментов и пятна от специального раствора, но они больше не дрожали от страха перед чужим судом.
Через неделю в бюро Лефевра произошло событие, которое окончательно перевернуло её жизнь. Жан-Пьер вызвал её в свой кабинет. На его столе лежала папка с золотым тиснением.
— Анна, министерство культуры утвердило наш проект реставрации интерьеров отеля «Гранд-Палас» в Париже. Это огромный бюджет и еще большая ответственность. Я хочу, чтобы вы курировали отдел декоративных металлов и ювелирных вставок.
Анна замерла. Это был не просто карьерный рост. Это был выход на ту орбиту, о которой в архиве она не смела и мечтать.
— Вы помните, я сказал, что вы чувствуете камень? — Жан-Пьер поднялся и подошел к ней. — В том проекте, который вы подавали на грант, была одна деталь. Эскиз браслета. Сапфиры и тонкое плетение «коса». Очень... личная работа. Я видел в ней не просто украшение, а архитектуру в миниатюре. Именно поэтому я вас выбрал.
Анна почувствовала, как к горлу подкатил комок. Тот самый браслет, который свекровь назвала мусором, стал её пропуском в новую жизнь. Профессионал увидел в нем то, что слепая гордыня Маргариты Петровны разглядеть не смогла.
— Спасибо, месье Лефевр. Я не подведу.
— Я знаю. Кстати, на следующей неделе в Лионе открывается биеннале современного искусства и дизайна. Там будут делегации из многих стран, включая вашу. Будет прием. Я хочу, чтобы вы присутствовали там как лицо нашего бюро.
Вечер биеннале был душным и блестящим. Анна выбрала лаконичное темно-синее платье, которое подчеркивало её хрупкость и одновременно — новую, стальную уверенность. На её запястье не было золота. Она теперь предпочитала свободу от оков, даже драгоценных.
Она стояла с бокалом шампанского, беседуя с куратором выставки, когда услышала за спиной знакомый, до боли резкий смех.
— О, Элеонора, посмотри на эти инсталляции! Какая безвкусица! Нынешнее искусство совсем выродилось, никакого чувства стиля.
Анна застыла. Этот голос она узнала бы из тысячи. Маргарита Петровна. Видимо, она приехала в составе «культурного десанта» или просто в туристическую поездку с верной подругой.
Анна медленно обернулась.
Свекровь стояла в паре метров, облаченная в свой неизменный тяжелый шелк и жемчуга. Она выглядела постаревшей, но в глазах всё так же горел огонь вечного недовольства. Рядом с ней Элеонора Аркадьевна усердно кивала.
Маргарита Петровна перевела взгляд на женщину в синем платье, стоявшую в кругу уважаемых архитекторов. Сначала в её глазах мелькнуло недоумение, затем — узнавание, а после — дикая, неуправляемая ярость.
— Ты?! — прошипела она, забыв о приличиях. — Анна? Что ты здесь делаешь в таком виде? Игорь места себе не находит, а она... посмотрите на неё! Пристроилась к какому-то старику?
Жан-Пьер Лефевр, стоявший рядом с Анной, приподнял бровь.
— Мадам? Мы знакомы? — спросил он на безупречном французском.
Анна положила руку на рукав своего начальника и мягко улыбнулась. Она перешла на русский, но её голос звучал так, будто она говорила с капризным ребенком.
— Маргарита Петровна, какая встреча. Вижу, вы верны своим привычкам — осуждать то, чего не понимаете.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать! — свекровь сделала шаг вперед, её лицо пошло красными пятнами. — Ты, нищенка, которая сбежала, прихватив...
— Прихватив свою жизнь? — перебила её Анна. — О, не беспокойтесь. Я оставила вам самое ценное — вашего сына и тот браслет. Надеюсь, вы нашли ему достойное применение? Например, выкинули в мусор, как и обещали?
Вокруг начали оборачиваться люди. Элеонора Аркадьевна испуганно дернула подругу за локоть.
— Маргарита, пойдем, на нас смотрят...
— Пусть смотрят! — вскричала та. — Пусть видят эту неблагодарную дрянь!
В этот момент к ним подошел распорядитель выставки.
— Мадам Лефевр, — обратился он к Анне (в бюро её часто называли так из-за работы с Жан-Пьером), — вас просит подойти господин министр. Он хочет лично обсудить детали проекта в Париже.
Анна кивнула. Она в последний раз посмотрела на свекровь — на эту маленькую, злобную женщину, которая больше не имела над ней никакой власти.
— Прощайте, Маргарита Петровна. Желаю вам найти хоть что-то в этой жизни, что покажется вам «достаточно качественным». Хотя боюсь, это невозможно: красота — в глазах смотрящего. А в ваших — только пыль.
Анна развернулась и пошла прочь по сияющему залу. Она чувствовала на своей спине испепеляющий взгляд, но он больше не обжигал.
Она сделала то, о чем мечтала: она не просто ушла. Она победила.
Прошел еще год. Париж встретил Анну не как чужестранку, а как мастера. Работа над «Гранд-Паласом» стала её триумфом. Она научилась сочетать несочетаемое: холодную сталь современных конструкций и тепло старинного золочения. Её имя теперь упоминалось в профессиональных журналах, а Жан-Пьер Лефевр всё чаще говорил, что ему пора на пенсию, раз у него есть такая преемница.
Но внутри Анны оставался один крошечный, почти незаметный уголок, который требовал окончательного завершения. Реставрация не считается законченной, пока не нанесен финальный слой лака, защищающий поверхность от разрушения временем.
Этим «лаком» должен был стать её приезд в Москву. Не ради возвращения, а ради окончательного освобождения.
Повод нашелся официальный: международная архитектурная конференция. Анна прилетела в середине декабря. Город был укрыт тяжелым, серым снегом, таким непохожим на легкий лионский туман. Она остановилась в отеле в центре, принципиально не давая знать о себе никому из прошлой жизни.
У неё была одна цель. Она знала, что по субботам Маргарита Петровна устраивает свои знаменитые «литературные чаепития». Это была незыблемая традиция, оплот её мнимого величия.
Анна не собиралась устраивать скандал. Она хотела просто вернуть долг.
В субботу днем она подъехала к знакомому дому. Сердце не забилось быстрее. Не было ни страха, ни дрожи в коленях. Только легкое любопытство — как выглядит клетка, из которой ты когда-то вырвалась?
Она поднялась на этаж и позвонила. Дверь открыл Игорь. Он выглядел... плохо. Поседевший, ссутулившийся, в помятой домашней рубашке. Увидев Анну, он замер, и в его глазах отразился суеверный ужас, словно он увидел привидение.
— Аня?.. — прошептал он. — Ты... ты как здесь?
— Здравствуй, Игорь. Я пришла ненадолго. Маргарита Петровна дома?
Из гостиной донесся властный, хотя и чуть более дребезжащий, чем раньше, голос:
— Игорек, кто там? Мы ждем профессора Соколова, не томи человека в дверях!
Анна, не дожидаясь приглашения, прошла внутрь. В гостиной всё было по-прежнему: те же тяжелые шторы, та же фарфоровая посуда. За столом сидели три дамы — неизменная Элеонора Аркадьевна и две новые «соратницы». Маргарита Петровна сидела в своем кресле-троне, прижимая к груди пушистого персидского кота.
При виде Анны она выронила чайную ложечку. Серебро со звоном ударилось о блюдце.
— Ты?! Что ты здесь делаешь? Опять пришла просить денег или умолять Игоря принять тебя обратно? — свекровь быстро пришла в себя, её лицо снова приняло выражение брезгливого превосходства. — Слышала я о твоих успехах за границей... Наверняка всё через постель, как это сейчас принято у девиц вашего круга.
Анна спокойно подошла к столу. Она положила перед свекровью плотный глянцевый каталог — отчет о реставрации «Гранд-Паласа». На обложке золотыми буквами значилось её имя как ведущего архитектора-декоратора.
— Я пришла не просить, Маргарита Петровна. Я пришла отдать.
Она достала из сумочки маленькую коробочку. Не ту, бархатную, из дешевого ювелирного магазина. Эта была из темно-синей кожи с тиснением парижского ювелирного дома.
— Вы тогда сказали, что тот браслет был дешевкой. Вы были правы. Он был куплен на деньги, заработанные тяжким трудом человека, который вас боялся. А страх — это плохой материал для подарка.
Анна открыла коробочку. Внутри на атласе лежал браслет. Это была авторская работа — тончайшее переплетение золотых нитей, которое казалось почти невесомым, и один-единственный крупный, идеально чистый сапфир, сияющий холодным, королевским светом. Это была вещь, стоимость которой равнялась годовой зарплате Игоря.
Маргарита Петровна непроизвольно потянулась к нему рукой. Её глаза алчно блеснули.
— Это... это мне? — пробормотала она.
— Нет, — Анна мягко захлопнула крышку перед самым носом свекрови. — Это — не вам. Это — мне. Это символ того, что я больше не ваша невестка, не «девочка из провинции» и не дополнение к вашему сыну. Я сама создаю ценности. А вам я принесла вот это.
Анна достала из конверта пачку квитанций.
— Здесь отчеты из ломбарда. Помните, вы советовали мне отнести туда тот, первый браслет? Я так и сделала перед отъездом. Игорь не сказал вам, но он его не забрал — я оставила его на столе, а он, видимо, побоялся его трогать. Я выкупила его месяц назад через юриста.
Она высыпала на стол горсть золотого лома — перекушенные звенья, обрывки цепочки. Тот самый браслет был безжалостно уничтожен.
— Я переплавила его, — спокойно сказала Анна. — Золото осталось золотом, но формы больше нет. Как и нашей семьи. Игорь, — она повернулась к мужу, который стоял в дверях, — я официально получила документы о разводе в Лионе. Тебе нужно только забрать свою копию в посольстве или через суд.
Игорь молчал. Он смотрел на обрывки золота на скатерти, и в его взгляде была такая тоска, что Анне на мгновение стало его жаль. Но только на мгновение. Она вспомнила пять лет своего молчаливого увядания в этих стенах.
— А теперь самое главное, — Анна посмотрела прямо в глаза свекрови. — Маргарита Петровна, вы всегда так дорожили этой квартирой... Этим «родовым гнездом». Но вы забыли, что ваша доля была заложена Игорем три года назад, когда он пытался спасти свой прогоревший бизнес. Вы ведь не знали об этом?
Маргарита Петровна побледнела так, что стала одного цвета со своей крахмальной скатертью. Она перевела взгляд на сына. Игорь опустил голову.
— Я выкупила этот заклад, — продолжала Анна, и в её голосе зазвучал металл. — Теперь я — ваш основной кредитор. И знаете, что я сделаю? Ничего. Я не выселю вас. Живите здесь. Пейте чай из своего фарфора. Слушайте Элеонору Аркадьевну. Но знайте каждый день, каждую минуту: вы живете здесь только потому, что «дешевка» Анна оказалась достаточно великодушной, чтобы позволить вам дожить свой век в иллюзии величия.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старинные напольные часы. Маргарита Петровна открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба, но не могла произнести ни слова. Её мир, выстроенный на превосходстве и унижении других, рухнул, раздавленный правдой.
Анна улыбнулась — легко и печально.
— Прощайте. Надеюсь, чай сегодня будет особенно вкусным.
Она развернулась и вышла. Игорь догнал её уже у лифта.
— Аня! Погоди... — он схватил её за руку. — Ты ведь не серьезно? Ты же любила меня...
Анна аккуратно высвободила руку. Она посмотрела на него и поняла, что не чувствует даже злости. Только пустоту.
— Игорь, любовь — это не то, что терпит унижение. Это то, что дает силы уйти. Ты остался с мамой. Это был твой выбор. Мой выбор — весь остальной мир. Будь счастлив, если сможешь.
Двери лифта закрылись.
Выйдя на улицу, Анна вдохнула морозный воздух. Она подошла к ближайшей урне и, не раздумывая, бросила туда кожаную коробочку с дорогим сапфировым браслетом. Она знала: кто-то найдет его завтра и, возможно, это изменит чью-то жизнь к лучшему. Ей же этот символ больше не был нужен. Её ценность больше не измерялась каратами или весом металла.
Она поправила шарф и пошла по направлению к метро. Через три часа у неё был самолет в Париж. Там её ждал новый проект, теплый свет мастерской и человек, который умел ценить не только камни, но и душу, которая их гранит.
Анна шла по Москве, и снежинки таяли на её щеках, превращаясь в чистые капли. Она наконец-то закончила свою главную реставрацию — она восстановила саму себя.
