Дверь в кабинет Ивана Васильевича Трезвого открывалась не просто со скрипом, а с многослойным, философским стоном, будто сама древесина, пропитанная парами столетий, размышляла: впускать ли очередного смертного в это святилище хроносов. Сегодня стону вторил и сам профессор – он стоял на стремянке посреди комнаты, похожей на помесь обсерватории, архива и берлоги учёного медведя, и ожесточённо дул на толстенный фолиант, поднимая облака пыли, в которых тут же начинали свой медленный балет лучи закатного солнца.
– А, это ты! – обернулся он, и его глаза, острые и молодые, как у ястреба, блеснули из-под нависших, запылённых бровей. – Прекрати топтаться, подобно робкому фазану! Подходи. Сегодня, мой друг, наш путь лежит не через страны, а через время. И для него не нужен билет. Только вот это.
Он шлёпнул себя по лбу ладонью, оставив белесый отпечаток, и грациозно спустился со стремянки, не глядя под ноги, как канатоходец, давно презирающий земное притяжение. В руке его, словно скипетр, красовалась старинная костяная чернильница в виде дракона, из которой он, как показалось, только что отпил. Увидев мой остолбеневший взгляд, он рассмеялся.
– Вода, вода, не волнуйся! Хотя идея заменить в ней чернила на шнапс – гениальна в своей простоте и могла бы спасти мировую литературу от тонны скучных романов. Не записывай! – Затем он широко раскинул руки, и его поношенный бархатный халат взметнулся, словно крылья летучей мыши, готовой к ночному полёту. – Взгляни! Это не коллекция. Это – конспект человеческой глупости, гениальности, тоски и отчаянной жажды чуда, записанный не чернилами, а в бутылках. Тысячи голосов. Но сегодня… – он понизил голос до конспиративного шёпота и подозвал меня пальцем, – сегодня я покажу тебе семь. Семь жемчужин, ради которых я, старый пират, торговался с антикварами в Каире (проиграл), дрожал от холода в шотландских руинах (простудился) и чуть не подрался с монахом-бенедиктинцем в Бургундии (отстоял честь родины и бутылки, но лишился пряжки от ремня). Они – моя слабость. Моя гордыня. Пыльные детища. Иди за мной и не дыши слишком громко – историю можно распугать, а я с монахами больше воевать не хочу.
Он подвёл меня к самому тёмному углу, где в дубовом шкафчике, похожем на раку, покоился приземистый глиняный сосуд, запечатанный чёрной, потрескавшейся смолой.
– Первая слеза, – прошептал он, беря его с нежностью, с какой берут новорождённого. – Примерно отсюда. Месопотамия. Задолго до того, как Аристотель начал всем надоедать своими умозаключениями, какой-то шумер с осоловелыми от жары глазами уронил финик в кувшин с ячменной брагой и забыл.
А потом вернулся и обрёл… ну, ты понял. Первую этиловую радость и первую утреннюю головную боль человечества. Философия, мой мальчик, началась не с вопроса «что есть бытие?», а с восклицания «Ой, голова!». Это – реплика, но дух – тот самый. Нинхурсаг плачет над брожением, я это называю. Понюхай. Чувствуешь? Прах, сладкая гниль и бесконечная тоска по чему-то, чего ещё даже не придумали.
Я осторожно втянул носом воздух у горлышка сосуда. Пахло действительно невыносимо древне.
– Закусывали, между прочим, жареной саранчой. Практичнейшие были люди. Не создали колеса, зато поняли, что с хрустящим насекомым любая метафизика идёт легче.
Не дожидаясь ответа, он, двигаясь с грацией фокусника, сменил декорацию. Теперь в его руках оказалась бутыль из сизого, пузырчатого стекла, длинная и печальная, как обрядовая урна.
– А эта дама, – говорил он, обращаясь к бутылке, словно представляя даму на балу, – прибыла прямиком из Нового Царства. Египет. Её нашли у ног какого-то писца в Фивах. Напиток шедех. Учёные ломают голову: гранат? Инжир? Я же уверен – там была мирра. Для бальзамирования изнутри! Самая древняя иллюзия бессмертия: они свято верили, что в мире ином тоже будет время для скромного пиршества. Оптимисты, чёрт возьми! Аромат… О, это аромат папируса, нагретого солнцем песка и лёгкого высокомерия смертного, который думает, что сможет взять с собой даже вкус вина. Трагикомедия в одном флаконе. И ведь взял, если я его сейчас держу, верно? Иронично, да?
Пока я пытался разложить этот шумерский коктейль запахов на составляющие, профессор уже парил над Египтом. Но тут его внезапно осенило. Он замер, приложил палец к виску, изобразив муки творчества, а затем резко швырнул египетскую бутыль мне в руки – я едва поймал, почувствовав себя неуклюжим ловцом исторических эпох, – и с криком «Эврика!» нырнул под огромный стол, заваленный свитками. Оттуда послышалось шуршание, стук и довольное бормотание: «Ага, попался, голубчик!». Он выполз, держа в руках нечто, завёрнутое в потёртый бархат цвета запоздалого раскаяния.
– А это – наш маленький секрет от всех этих скучных академиков, – глаза его сузились хитро, как у контрабандиста, показывающего самый ценный груз. Развернув ткань, он показал приземистый сосуд из чёрного, почти непрозрачного стекла в форме полумесяца. – IX век. Дамаск. Аль-кихр алхимика. Тот самый прадедушка всего, что мы потом назвали дистиллятом. Искали эликсир бессмертия, а нашли просто крепкий напиток. Вечная история: цель возвышенна, результат – приземлён, но очень приятен.
— И он… сработал? Эликсир? — не удержался я.
— Как напиток — безусловно. Как пропуск в вечность — посмотри на меня, — он ястребино блеснул глазами. — Результат всё ещё обсуждается. Но аромат… О, ирония судьбы — она всегда входит без стука и пахнет розой, пропахшей дымом, и математической формулой, которая не сошлась. Пили его, кажется, от безысходности или для прорыва в иные миры. Закусывали стихами. Не самая сытная закуска, надо сказать, но для бессмертных духов — в самый раз.
Дальше действо превратилось в хаотичный, но прекрасный танец. Он скакал со стула на стул, чтобы достать с верхней полки пузатую глиняную «малышку», оплетённую ивовым прутом.
– Дух вересковых пустошей, XV век, чуть ли не из-под юбки Роб Роя! Понюхай – здесь в запахе весь ужас и вся красота Хайленда: дым, сырость, овца и свобода! История Шотландии – это история людей, которые пили такое, чтобы не замечать, что на дворе снова дождь.
Я замер, пытаясь разложить этот новый коктейль запахов на составляющие, но он уже нырнул в камин (который, к счастью, не топился лет сто) и извлёк плоскую солдатскую флягу, обтянутую кожей. – Слеза конкистадора. В ней – отчаяние, золотая лихорадка и цинга. Пил бы это только перед потерей совести или перед сражением, что, в общем-то, часто было одним и тем же.
Затем, стоя на одной ноге, как цапля, он балансировал, чтобы не уронить изящную синеватую бутылочку с клеймом монастыря Клюни.
– «Вода Жизни», лекарство от всего, включая здравый смысл. Монахи знали толк в духовных взлётах, в прямом и переносном смысле. Ими двигала святая вера, что если дистиллировать всё достаточно долго, то обретёшь рай. Они были близки, о, как близки!
Каждая бутылка была не экспонатом, а персонажем. Он говорил с ними, спорил, подносил к уху, делая вид, что слушает их шёпот. Я же чувствовал себя то ли учеником, то ли зрителем в театре абсурда, где главный герой вот-вот рухнет вместе со стремянкой, увлекая за собой наследие веков.
– Вот видишь, – наконец выдохнул он, опускаясь в своё кожаное кресло, отчего новый вихрь пыли взметнулся к потолку, заставив меня чихнуть. Он снял пенсне и устало протёр глаза. – Они все разные. Глина, стекло, кожа… Разные эпохи, континенты, боги. Но посыл один. – Он обвёл рукой всю комнату, всю свою пыльную вселенную. – «Я боюсь. Мне холодно. Мне одиноко. Я не понимаю этот мир. Дайте мне огня внутри, дайте хоть на миг ощутить, что я не прах, а пламя». Вся наша цивилизация, дорогой мой, стоит на трёх китах: хлебе, чтобы жить; колесе, чтобы куда-то ехать; и перебродившем соке, чтобы было легче смириться с первыми двумя пунктами. Комедия? Да. Трагедия? Безусловно. И великая, прекрасная, повторяющаяся из века в век глупость.
Он замолчал, глядя на танцующие в луче солнца пылинки. А потом внезапно оживился, хлопнул себя по коленям (подняв ещё одно маленькое пылевое облачко) и вскочил с энергией двадцатилетнего.
– Но! Сидеть и хмуриться над прахом веков – занятие для археологов и мизантропов. Мы с тобой – дегустаторы жизни! А жизнь, – он с театральным щелчком открыл потайной ящик в своём столе, откуда донёсся чудесный, звонкий перезвон хрусталя, столь несвойственный этому царству пыли и пергамента, – она вот здесь. И ей двадцать лет от роду, и зовут её «Фин-Шокаль». И у нас стоит куда более важный и неотложный вопрос: является ли квадрат шоколада морально и гастрономически более верной парой для коньяка, чем бледная долька лимона? Это, знаешь ли, вопрос, от которого в будущем историки будут лезть на стену! А мы с тобой… – тут он налил две стопки, и янтарная жидкость поймала луч, – мы просто поставим практический эксперимент. Во имя науки, разумеется. Ну что, поможем будущим учёным запутаться окончательно?
И его раскатистый, всезаполняющий смех, смех, который отгонял тени веков и заставлял улыбаться даже суровые лица с портретов на стенах, снова зазвучал под сводами кабинета. Мы пили за настоящее. И скрип двери в кабинете теперь звучал уже не стоном, а терпеливым вздохом мудрого сторожа, допускающего на мгновение веселья в своё царство вечного сна.
А прошлое, его семь пыльных жемчужин, тихо дремало на полках, снисходительно взирая на наши плечи. Как и должно быть. Ведь если история и чему-то учит, так тому, что хорошая компания и вовремя заданный вопрос о закуске перевешивает тонны мудрости. Особенно если мудрость эта уже благополучно перебродила.
Это был двадцатый полёт «Выпивариума».
Чтобы не пропустить следующие путешествия с профессором Трезвым по закоулкам истории и не только — заскакивай в наш уютный архив чудес:
А теперь твой черёд!
Ткни пальцем в экран: лайк — если хочешь ещё, подписка — если готов к новым приключениям, комментарий — если знаешь, с чем закусывать философию. Делитесь с теми, кто оценит тонкий аромат древних забродивших истин!