Я был добровольцем поисково‑спасательного отряда много лет.
То есть человеком, который:
- работает бесплатно,
- спит по три часа,
- ест на ходу,
- и знает, что если кто‑то пропал — значит, опять придётся лазить по кустам, подвалам и чужим гаражам, где пахнет тоской и тосолом.
Но теперь я боюсь.
Мне страшно выходить на поиски.
Мне страшно выходить из дома.
Мне страшно даже смотреть на подъезд, потому что он смотрит на меня в ответ.
И всё это — из‑за очень странных пропаж.
— Водку, пожалуйста. И побыстрее, — сказал я продавщице, дрожащей рукой протягивая смятые деньги.
Она посмотрела на меня так, будто я попросил не водку, а продать мне её почку.
Она протянула бутылку, и я почти побежал домой.
Не потому что хотел пить — а потому что темнело.
А темнота в нашем городе — это как бесплатная подписка на хоррор: ты её не просил, но она всё равно активировалась.
Я влетел в подъезд, поднялся по лестнице так быстро, что нарушил законы физики, и с первого раза попал ключом в замок.
Это был мой личный рекорд.
Дверь я закрыл тихо.
Очень тихо.
Потому что если закрыть громко — дом может обидеться.
Я прошёл в комнату, где стены были обклеены газетными вырезками о пропавших людях.
Это выглядело как музей отчаяния, но мне так было спокойнее.
Ну… относительно.
Добровольческое объединение неравнодушных людей — так это официально называлось.
Неофициально — «клуб людей, которые не умеют отдыхать».
Мы искали пропавших:
- кого‑то находили живыми,
- кого‑то — мёртвыми,
- а кого‑то — вообще не находили.
И вот именно третий вариант и стал началом конца.
Катя.
Молодая девушка.
Шла домой по обычному маршруту.
Зашла в магазин.
Вышла.
И исчезла на участке длиной 95 метров.
95 метров — это даже не хоррор.
Это издевательство.
Я пришёл опрашивать соседей.
Открыла пожилая женщина.
Посмотрела на меня так, будто я пришёл продавать ей пылесос.
— Вы её не найдёте, — сказала она, даже не дав мне поздороваться. — Полиция ищет, вы ищете… Не найдёте, ребята.
— Но мы постараемся… — начал я, но она перебила:
— Катя хотела переехать. Уже вещи собрала. Только не успела.
— Почему? — спросил я.
— Потому что не могла спать ночами.
— Почему?
— Потому что в нашем доме происходят странные вещи.
Я внутренне вздохнул.
Каждый раз, когда старушка начинает фразу со слов «в нашем доме», я знаю: сейчас будет что‑то между мистикой, коммунальными проблемами и личной драмой.
Она продолжила:
— Квартиры у нас дешёвые. Очень дешёвые. Потому что дом… ну… своеобразный.
— В смысле?
— Сынок, ты мне, может, не поверишь… но я тебе всё же расскажу.
Мы замолчали.
Она — потому что собиралась с духом.
Я — потому что пытался решить, стоит ли слушать дальше или лучше сбежать.
Но я остался.
И зря.
— Начиная с 2002 года, — начала Ирина Алексеевна, — в нашем доме по ночам происходит… ну… странное. Сначала были стуки и шорохи. Мы думали — обычное дело: тараканы, соседи, мужики, которые идут домой в состоянии «я не пил». Но потом началось то, что в обычных домах не происходит.
Ночью, ровно в одно и то же время, в подъезде стал выключаться свет. Во всём подъезде. Лампочки новые, проводка новая, электрик старый, но честный. Проверяли сто раз — всё работает. А свет всё равно клац — и нету. Как будто кто‑то экономит электричество, но не своё.
Потом появились шаги. Очень чёткие, уверенные, как будто кто‑то ходит и проверяет, все ли спят. Я часто не сплю — болячки. Сижу ночью, перебираю таблетки, и вдруг слышу: топ… топ… топ… Кто‑то спускается. Медленно, размеренно, будто у него ночная смена по пуганию жильцов.
Я подошла к двери, посмотрела в глазок — темнота. Света нет, а шаги есть. И шёпот. Будто кто‑то ругается на своём… ну… инфернальном. Что говорил — не знаю. Я английский‑то не знаю, а тут вообще непонятно что.
Шаги дошли до моей двери, и меня накрыло. Страх. Тоска. Обречённость. Как будто я одновременно вспомнила все свои кредиты, все свои диагнозы и все свои ошибки в молодости. Продлилось секунд тридцать, потом шаги ушли вниз — и всё прошло. Как будто ничего и не было.
Я не знаю, что это. Но это не человек. И Катя это знала. Поэтому и хотела переехать. Только не успела. Оно никогда не стучится, не ломится в квартиры. Просто гуляет. Как сосед, который вышел покурить, но забыл, зачем вышел, и теперь ходит кругами. Жильцов не трогает. А вот тех, кто идёт мимо дома ночью… ну… сами понимаете.
С этими словами она налила себе успокоительного, предложила мне чай, но я отказался. Я попытался опросить других жильцов. Один закрыл дверь перед моим носом, второй — перед моей рукой, третий — перед моей тенью. Я понял намёк и ушёл.
Мы продолжили поиски. Полиция проверила всё: леса, подвалы, гаражи, соседей, собак соседей, собак, которые не соседи. Ничего. Катя исчезла так, будто её стерли ластиком. Я ещё пару месяцев расклеивал листовки, но дело закрыли.
Прошло несколько месяцев. Появились новые пропавшие. Сначала один. Потом второй. Потом пятеро подряд. Их не находили — ни живыми, ни мёртвыми, ни частично. Полиция решила, что это серийный преступник. Но серийный преступник обычно оставляет следы. А тут — ничего. Люди просто шли домой и исчезали в темноте.
Я сидел вечером дома, смотрел в окно и думал о Кате. О её словах. О доме. О шагах. И вдруг решил проверить объявления о продаже квартир. В доме Кати продавалось двадцать четыре квартиры. В пятиэтажке. Это не рынок недвижимости. Это распродажа перед концом света.
Среди них — квартира Кати. Та самая. Висит. Ждёт. Манит. Цена — такая низкая, что я на секунду подумал: «А может, купить?» Потом вспомнил про шаги — и передумал.
Через пару часов я стоял перед этим домом. Он выглядел как обычная панелька… если бы обычные панельки умели ненавидеть. Окна — тёмные. Подъезд — тёмный. Аура — «не входи, дурак». Только в нескольких квартирах горел свет. Остальные выглядели так, будто жильцы давно уехали… или их унесли.
— Странно всё это, — сказал мой напарник, развешивая очередную листовку. — Раньше мы хоть кого‑то находили. А теперь будто город включил режим «скрытность». У меня знакомый в полиции — так он уже неделю дома не был. Говорит, обыскали всё, даже места, куда обычно никто не ходит.
— Какие?
— Спортзал.
Я кивнул. Да, ситуация серьёзная.
Каждый вечер я ехал домой на автобусе и смотрел на один и тот же дом. Он выглядел так, будто его строили:
- депрессия,
- тоска,
- и человек, который ненавидел солнечный свет.
Свет горел только в трёх окнах. Остальные выглядели так, будто жильцы давно уехали… или их унесли.
— Остановите! — крикнул я водителю.
Он выругался так, будто я попросил его остановиться на Марсе, но выпустил.
Я подошёл к дому. Нажал на звонок.
Звонок издал звук, как будто ему больно.
Дверь открыла Ирина Алексеевна — та самая соседка.
Она посмотрела на меня так, будто я пришёл продавать ей БАДы.
— Чего надо?
— Поговорить.
— За деньги?
— За деньги.
— Заходи.
Она впустила меня, вздохнув так, будто я — её четвёртый внук, который опять пришёл занимать.
— Почему в доме свет только в нескольких квартирах? — спросил я.
— Потому что остальные уехали.
— Куда?
— Кто куда. Кто в деревню. Кто в город. Кто в… ну… куда их унесли.
Она махнула рукой в сторону вентиляции.
— Раз уж пришёл, засунь это обратно.
Я подошёл.
Из вентиляции лезла чёрная слизь.
Она пульсировала, как будто слушала техно.
— Это что?
— Не знаю. Но оно растёт. Как цены на коммуналку.
Я хотел спросить ещё, но в подъезде погас свет.
Полностью.
Как будто дом сказал: «Ну всё, хватит вам электричества на сегодня».
Я посмотрел в глазок.
Темнота.
И шаги.
Шаги были такие уверенные, будто существо шло на работу и опаздывало.
С каждой секундой меня накрывало ощущение, что жизнь — боль, мир — тлен, а я — ошибка природы.
Как будто кто‑то включил режим «депрессия на максималках».
Шаги дошли до двери.
За ней кто‑то шептал.
На языке, который звучал как смесь древнего проклятия и инструкции к мультиварке.
Потом шаги ушли вниз.
И тут же сверху начались новые.
Так повторилось десять раз.
Я понял: это не существа.
Это ночная смена.
— Они вернутся, — сказала Ирина, глотая успокоительное. — Поднимутся наверх — и всё. На сегодня закончат. Они всегда возвращаются. С охоты.
— Откуда они приходят?
— С шестого этажа.
— Но у вас пять этажей.
— Вот именно.
Я вышел в подъезд.
Включил фонарик.
Поднялся выше.
На четвёртом этаже потолок был покрыт чёрной плесенью.
Она шевелилась.
Как будто пыталась мне помахать.
На пятом этаже плесени было столько, что я почувствовал себя в желудке у кита.
И вот — лестница.
Прозрачная.
Невозможная.
Ведущая туда, где физика сказала: «Я пас».
Я поставил ногу на ступеньку.
Она выдержала.
Вторая.
Третья.
Потолок исчез.
Стены растворились.
Вокруг — темнота, густая, как кофе, который варит моя бабушка.
Вдалеке появилось серое.
Гудение.
Низкое, неприятное, как будто кто‑то включил промышленный вентилятор в аду.
И тут я понял — лестница закончилась.
Впереди была пустыня.
Чёрная.
Настолько чёрная, что казалось, будто кто‑то взял обычный песок, обиделся на него и перекрасил в цвет «депрессия премиум».
Песчинки шевелились сами по себе.
Не от ветра — ветра тут не было.
Ветер, видимо, посмотрел на это место и сказал:
«Нет, спасибо, я пас».
Над пустыней висело серое небо.
Не просто серое — а такое, будто его рисовал человек, который ненавидит жизнь, краски и вообще всё.
Впереди тянулся коридор из мёртвых деревьев.
Высоких, сухих, как будто их поливали не водой, а налоговыми уведомлениями.
Слева и справа — выжженная земля.
Пустая.
Как холодильник холостяка.
Гудение стояло такое, будто где‑то вдалеке огромный холодильник пытался завести мотор, но уже смирился с судьбой.
Я стоял и пытался понять, что это за место.
Мой мозг сказал:
«Нет».
И ушёл в отпуск.
И тут вдали появились фигуры.
Две.
Высокие.
Полупрозрачные.
Шли ко мне так, будто я — курьер с их заказом.
Когда они подошли ближе, я увидел, что внутри у них пульсирует чёрная слизь.
Та самая.
Которая лезла из вентиляции.
Которая шевелилась на потолке.
Которая, по идее, должна была быть в канализации, а не в живых существах.
Я понял:
вся эта плесень в доме — это не плесень.
Это кровь.
Кровь существ, которые явно не ходят в поликлинику.
Серое небо выглядело как дешёвые обои.
Гудение становилось громче.
Фигуры остановились.
Посмотрели на меня.
И побежали.
Я тоже побежал.
Потому что я человек.
А человек, увидевший двух прозрачных монстров, всегда бежит.
Это инстинкт.
Я развернулся, увидел прозрачную лестницу вниз и рванул к ней.
Поскользнулся.
Полетел.
Разбил нос.
Вывихнул руку.
Прокатился по ступенькам, как мешок картошки, который кто‑то уронил в подвал.
Добежал до двери Ирины Алексеевны.
Стукнул.
Стукнул ещё.
Стукнул так, что чуть не выбил дверь.
Она открыла.
Посмотрела на меня.
И сказала:
— Ну что, посмотрел?
Я хотел ответить, но смог только хрипнуть что‑то вроде:
«Ааааааааа».
Через час в подъезде снова раздались шаги.
Шёпот.
Гудение.
А потом всё стихло.
Как будто существа отметили явку и ушли домой.
Утром я поднялся на пятый этаж.
Лестницы не было.
Только плесень.
Пульсирующая.
Как будто она скучала.
Теперь я сижу дома.
Среди стен, обклеенных листовками о пропавших.
Я больше не хожу на поиски.
Я вообще не хожу по вечерам.
Я отправил письма в разные инстанции.
Ответа нет.
Наверное, их читают те же существа — и смеются.
Катю так и не нашли.
Существа не трогают жильцов своего дома — чтобы не привлекать внимание.
Но в тот раз они ошиблись.
И теперь я не знаю, что хуже:
быть съеденным
или быть утащенным в мир, где песок живёт своей жизнью.
Каждый вечер я смотрю на соседние дома.
Проверяю вентиляцию.
Слушаю тишину.
Пока что всё хорошо.
Пока что в моей пятиэтажке не появился шестой этаж.
Надеюсь, что так и останется.
Потому что если появится — я съеду.
Сразу.
В лес.
К медведям.
Там безопаснее.
Если вам зашла эта пародия и вы хотите видеть не только грехи, но и полноценные пародии на страшные истории — напишите нам в комментариях. Мы всё видим, всё читаем и, возможно, даже не испугаемся.