Мою прабабушку родственники называли Мума. Я не знал, откуда взялось это домашнее прозвище, вызывающее нелепые ассоциации с чем-то африканским. Мария Соломоновна – так-то лучше; даже величественно звучало, но не называть же ее дома подобным образом. Позже узнал, что «мумэ» на идиш – «тетя, мамина сестра».
Мне запрещали без стука входить в ее комнатку (три на четыре метра) и рекомендовали вообще не слишком часто туда заглядывать, так как прабабушке постоянно нездоровилось. Мума же, со своей стороны, души во мне не чаяла, и я постоянно играл у нее. Глупые это были игры.
Как-то раз она пожаловалась, что ей неудобно спать. Причиной стало то, что я рассыпал на ее постели мелкие игрушки, их забыли убрать, и они натерли ей спину. С тех пор я, пятилетний, часто оставлял на ее диванчике игрушки. Я прибегал к изощренной хитрости. У меня имелось несколько больших игрушек – странная розовая чебурашка, зеленый пластмассовый пулемет, малинового цвета металлический автомобильчик, бурый плюшевый медведь. Я разбрасывал их по кровати, маскируя, с их помощью, более мелкие игрушки, которые засовывал глубоко в складки одеяла. Мысль была такой: когда станут убирать большие предметы, расположенные в случайном порядке, никому не придет в голову, что под ними могут скрываться другие вещи.
Не думаю, что хотел причинить ей боль. Меня будоражило другое нелепое желание: хотелось, чтобы все эти предметы отпечатались четкими следами на ее спине. Вроде бы спина Мумы – пластилин, из которого я пытался что-нибудь слепить.
Родители ругали меня, справедливо указывая на то обстоятельство, что подобные выходки способны причинить неудобство прабабушке – человеку пожилому и нездоровому. Но меня это ничуть не смущало. Дело в том, что я не любил ее, а, кроме того, боялся. Вряд ли в раннем детстве я видел ее часто: мы жили на другой квартире, и лишь когда мне исполнилось пять, съехались с Мумой. Наверное, поэтому я и воспринимал ее как чужого, постороннего человека, неприятного, возможно, опасного. К тому же, она казалась мне ужасающе некрасивой и старой, чего я не мог сказать о прочих своих родственниках: в сравнении с Мумой их лица и тела выглядели чуть ли не ангельскими. Постепенно я перестал ее бояться, но отвращение не исчезло. Впрочем оно не мешало искать и находить в ее комнате убежище...
Родители часто ссорились между собою, доходило и до драк. Применялись телесные наказания и к «непослушному мальчику». Особенно они оба любили удары по лицу – не сильные, не оставлявшие следов, но обжигающие, унизительные. И все же ор, мат, ссоры и стычки родителей намного страшнее. Удар по лицу от любимого человека еще можно пережить. Но их ссоры начали разрушать само мироздание. Их драки выглядели нелепой, сводящей с ума трещиной вселенной. Что же тут удивительного: родители – боги детства. Представьте, что небо раскалывается из-за битвы богов; из трещины выглядывает чья-то гигантская уродливая физиономия.
Мне кажется иногда, если бы не эти их ссоры, детство мое стало бы сплошным солнечным океаном. С утренней зари и до вечерней меня окружал светящийся кокон чистой радости. В этом-то коконе и появились, в результате родительских стычек, первые трещины.
Мума была со мною ласковее всех, никогда не наказывала, ее комната сделалась моим убежищем от кошмара, но я так и не полюбил ее. Психикой ребенка руководило причудливое сочетание страхов, отвращения и неверных выводов об окружающем мире.
Только один раз мне стало больно за нее. Отец обнаружил в умывальнике чей-то несмытый плевок – зеленоватый сгусток слизи, и устроил Муме сканадал. Мне вдруг стало мучительно жаль ее. То был единственный случай, когда я испытал по отношению к ней чувства, отличавшиеся от неприятия и отвращения.
Мне было семь. Однажды, вернувшись из школы, я не застал дома прабабушку. Мне объяснили, что Мума плохо себя чувствует и ее увезли в больницу. Спустя несколько дней раздался телефонный звонок. Трубку снял дедушка. Выслушал чьи-то слова, положил трубку, молча подошел к окну.
Помню изумительный закат. В небесной синеве застыл, мягко сияя расплавленным золотом, солнечный шар – не ослепляющий, добрый. Дедушка вдруг сказал, указав на небо рукою: смотри! Там, куда указывала рука, я увидел короткую золотую линию. Так рисуют отрезки в школьных учебниках – короткий отрезок прямой линии. Только на сей раз отлитый из чистого золота – небольшое вытянутое облако, причудливо отразившее солнечные лучи. Не отрываясь, мы оба смотрели на это великолепное зрелище: на закат, на облако, на глубокое небо.
Когда последний золотой осколок погас, я спросил: как Мума? Дедушка каким-то неестественным голосом произнес: Нет больше Мумы!.. Его слова показались мне фальшивыми, пафосными, вроде тех, что произносят на школьных линейках. Много позже я понял, что он просто не знал, как выразить свои чувства, от того и вышло нелепо.
Помню, как плакали родственники, как завешивали черными тканями зеркала. Меня это пугало: я опасался, что из зеркал выйдет нечто злое, и думал, что мы все от него прячемся. Громко плакала мама. Это тоже меня испугало. Я лег в постель рядом с ней, стал гладить ее по спине и повторять: не плачь, все будет хорошо. «Что ты такое говоришь? Что же может быть хорошего, – ответила она, – если Мума умерла!» А мне было страшно жаль маму и всех... но только не прабабушку. Смерть любого из близких стала бы для меня тогда непоправимым несчастьем, но я ведь не считал Муму близким человеком.
Когда Мума умирала, она спросила: «Как Мишенька?». Ее любовь была беззаветной и неразделенной. Но о последнем она, к счастью, так никогда и не узнала.
Автор: Михаил Магид
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!