Она лежала в реанимации, без сознания, когда её сестра позвала священника. Мама всю жизнь смеялась над "небесными сказками", как она говорила. А тут вдруг — крещение. Я стояла в коридоре и не знала, кричать или молчать.
Знаете, что странно? В этот момент все вокруг были уверены, что делают правильно. Сестра плакала от облегчения. Бабушка крестилась. А я чувствовала, как предаём маму.
Раньше я думала, что это вопрос веры. Веришь — крести, не веришь — не крести. Простая арифметика. Но когда столкнулась с этим лицом к лицу, поняла: тут всё гораздо сложнее.
В XIX веке некрещёных вообще не хоронили на общих кладбищах. Представляете? Человек прожил жизнь, а его закапывали где-то на обочине, как изгоя. Церковь была не просто институтом — она решала, кто достоин памяти, а кто нет. Сейчас мы свободны выбирать. Но почему-то в последний момент эту свободу отнимают.
Подруга рассказывала: её отец написал в завещании — никаких религиозных обрядов. Атеист до мозга костей, всю жизнь спорил с верующими, доказывал, высмеивал. Умер внезапно. И что? Жена его крестила. Прямо в морге, пока он ещё не остыл.
"Я не могла рисковать его душой", — объясняла она потом.
А его душа разве просила об этом?
Вот в чём ловушка. Родственники действуют из любви. Они искренне боятся: вдруг ад существует? Вдруг мама страдает где-то там, потому что мы не позаботились? Этот страх съедает изнутри. И они крестят — не от злобы, а от ужаса потерять человека окончательно.
Но умирающий-то всю жизнь делал выбор. Сознательно. Отказывался от крещения не из лени, а из убеждений. Он строил свою картину мира без Бога — и был в ней целостным, честным перед собой. А мы в последний момент решаем: "Нет, ты ошибался. Мы лучше знаем."
Коллега как-то сказала: "Ну и что, что он не верил? Крещение же не повредит. Вдруг поможет?" Логика железная, если не думать. Ведь если Бога нет — неважно. А если есть — спасли. Win-win, да?
Только вот человек — это не страховой полис.
Мой дядя умирал от рака, долго. Месяцы боли, морфин, просветления и забытья. В один из таких просветлений к нему пришла тётя с батюшкой. Дядя был в сознании, но слабый, говорить почти не мог. Священник начал обряд. Дядя попытался мотнуть головой — не надо. Тётя прижала его руку: "Тише, тише, это для твоего же блага."
Он умер через три дня. Крещёным. И непрощающим.
Есть разница между "я хочу это для тебя" и "я делаю это вместо тебя". Первое — забота. Второе — присвоение чужой жизни. Даже из самых светлых побуждений.
Понимаю родных, которые не выдерживают. Смерть близкого — это ад для живых. Ты хватаешься за любую соломинку. Может, молитва поможет? Может, святая вода? Может, если покрестить, он выздоровеет? Отчаяние делает людей суеверными, даже тех, кто всю жизнь был рационален.
Но крещение — не таблетка от смерти. Это акт веры. Личной. Добровольной.
А ещё это часто становится полем боя. Верующая жена против атеиста-мужа. Религиозная мать против светских детей. Батюшка говорит одно, врачи молчат, родственники орут друг на друга в коридоре реанимации. И умирающий где-то там, между капельницами, лишённый права голоса.
Я теперь понимаю маму той знакомой, которая крестила мужа против его воли. Она любила его отчаянно. Но любовь без уважения к выбору другого — это тоже форма насилия. Нежного, со слезами, но насилия.
Самое честное, что я слышала, сказала моя бабушка перед смертью. Она верила, ходила в церковь, но детей крестить не заставляла. "Если Бог есть, — сказала она, — то Он поймёт выбор человека. А если не поймёт — это не Бог, а самодур. Таким я не молюсь."
Может, в этом и есть настоящее уважение. Не навязывать свою правду в последний момент. Не использовать беспомощность умирающего как разрешение решать за него.
Верующие скажут: "Душа важнее гордыни." Атеисты ответят: "Достоинство важнее загробных фантазий." И оба будут правы в своей логике. Только логики эти про разные вселенные.
А человек остаётся один. Со своей прожитой жизнью и сделанными выборами.
Я не знаю, есть ли что-то после смерти. Но знаю точно: если человек всю жизнь отказывался от крещения, значит, для него это было важно. Не прихоть. Принцип. И отнять у него этот принцип в последние часы — не спасение.
Это похороны его воли заживо.