«Нет, не подходи, не гляди!» — бабка Агафья пятилась от коляски, крестя воздух своими корявыми пальцами. Она была первой, но далеко не последней. Моего новорожденного сына Степана в нашем северном посёлке Листвянка прозвали «выморочным» еще до того, как ему исполнился месяц.
Все дети у нас рождались крепкими, румяными, с пушком тёмных волос. А Степан… Степан был будто не отсюда. Белый, как первый снег, с волосами цвета льняного пепла и глазами — не просто голубыми, а прозрачными, сиреневатыми, будто лёд на озере в полуденный свет. Он тихо плакал, и взгляд его, казалось, видел что-то за пределами этой комнаты, этого мира.
«Ребёнок луны, — шептались соседки, глядя мне вслед. — Нежить. В семью такую беду принёс».
Муж, Леонид, лесник, молчал. Но его молчание было тяжелее любых слов. Он перестал брать ребёнка на руки. Ночью ворочался, спиной ко мне.
Проблемы начались сразу. Степан плохо ел, не набирал вес. Местный фельдшер качал головой: «Слабенький. Непонятно что». Посылал в районный центр. Там врачи разводили руками: «Анализы в норме, просто… хрупкий».
Хрупкий. Это слово стало моим проклятием. Я носила его по утрам в поликлинику, по вечерам — к знахарке, тайком от всех. Пила её горькие отвары, чтобы «молоко силу набрало». Бессилие пожирало меня изнутри.
Леонид с каждым днём отдалялся. Он уходил в тайгу на недели, возвращался мрачным, от него пахло дымом и водкой. Однажды, когда Степан снова зашёлся в тихом, надрывном кашле, Леонид не выдержал:
— Хватит, Алёна! На что мы смотрим? Нет в нём жизни! Как тлеющий уголёк. Может, и правда… не судьба ему?
— Он наш сын! — закричала я, впервые за всё время. — Просто он другой!
«Другой» в Листвянке было синонимом слова «чужой». А может, и «проклятый».
Кризис случился морозной февральской ночью. У Степана подскочила температура, дыхание стало прерывистым, свистящим. «Скорая» из района застряла в снегу за тридцать километров. Фельдшер, вызванный к нам, бледнел с каждой минутой: «Круп. Отёк. Сами понимаете, у нас нет оборудования…»
Я металась между печкой и кроваткой, чувствуя, как ледяные щупальца паники сжимают горло. Леонид стоял на крыльце, тупо глядя в темноту, куря одну сигарету за другой.
И вдруг — огни. Не «скорой», а личной, огромной, тёмной машины-вездехода, рассекающей ночь. Она резко остановилась у нашего дома. Из неё вышел мужчина. Не наш, не местный. В дорогой, не по-здешнему красивой дублёнке, с проседью на висках и острым, умным лицом. И с ним — женщина с чемоданчиком, на котором красовался красный крест.
— Вам нужна помощь? — голос у него был низким, властным, без тени сомнения. — Мы видели свет, услышали по рации про вызов. Я врач. Детский реаниматолог.
Он не стал ждать ответа, шагнул в дом, сбросил дублёнку. Его взгляд сразу нашёл Степана. Он взял его на руки, посветил в глаза маленьким фонариком, прислушался к дыханию.
— Аня, адреналин, ингалятор, — отдал он тихие, чёткие распоряжения медсестре. — Мама, кипятка и полотенца. Быстро.
Мы с Леонидом замерли, загипнотизированные этой чуждой нашему миру профессиональной уверенностью. Через двадцать минут самый страшный свист ушёл. Степан, измученный, уснул ровным дыханием.
— Альбинизм, — сказал незнакомец, умывая руки. — Плюс, судя по всему, астматический компонент. Ничего смертельного, но наблюдение нужно. Вам нельзя здесь, в этой глуши. Нужен хороший аллерголог в городе.
— Альби… что? — выдавил Леонид.
— Альбинизм. Генетическая особенность. Отсутствие пигмента. Отсюда белая кожа, светлые волосы, проблемы со зрением и чувствительность к солнцу. Это не болезнь. Это просто… особенность.
Он говорил, а я смотрела на его руки. На его лицо. И сердце моё начало биться с бешеной силой. Потому что я видела эти черты каждый день. Тот же разрез глаз, ту же линию скул, тот же ясный, пронзительный взгляд. Он был старше, его волосы были с сединой, но сходство было… пугающим. Как будто я смотрела в зеркало будущего моего сына.
— Кто вы? — прошептала я.
Он помолчал, глядя на спящего Степана.
— Я врач из Новосибирска. Экспедиция в эти края — личное дело. Ищу… одну историю. Меня зовут Сергей Владимирович.
И тогда, под треск дров в печи, он рассказал. Тридцать пять лет назад в этот посёлок была сослана его тётя, учёный-генетик, «враг народа». Она прожила здесь десять лет. И у неё был роман с местным охотником. Родился мальчик. Мальчик, который унаследовал от матери-альбиноса редкие гены. Мальчика, из-за «странной» внешности, отдали в детдом в райцентре, сказав матери, что он умер. Она, сломленная, уехала после реабилитации, но до конца дней искала сына, верила что он жив.
— Я ищу своего двоюродного брата, — тихо закончил Сергей Владимирович. — Или его детей. У него должны были быть… такие же дети.
В комнате повисла тишина. Леонид смотрел то на врача, то на Степана, и в его глазах медленно гасли страх и отчуждение, а на смену им приходило потрясённое понимание.
— Мой отец… — хрипло начал он. — Он был приёмным. Из детдома. Никто не знал, откуда. Он умер, когда мне было пятнадцать. О нём почти ничего не говорили… стыдились, что он был… бледный.
Сергей Владимирович уехал на рассвете, оставив контакты, рекомендации и коробку дорогих лекарств. Он взял пробы на ДНК-тест. Результат, пришедший месяц спустя, был однозначен: Степан — его внучатый племянник.
Этот листок бумаги перевернул всё. Леонид, узнав, что в его роду были не только лесники и охотники, но и учёные, люди из большого мира, как будто расправил плечи. Он впервые взял Степана на руки не как «выродка», а как свою плоть и кровь, как звено в цепи, которая оказалась длиннее и значительнее, чем он мог предположить.
«Выморочный» оказался наследником редкой, хрупкой, но удивительной генетической линии. Мы не стали никому ничего доказывать в посёлке. Слухи утихли сами собой, сменившись другим шёпотом: «Говорят, к ним из города важный доктор приезжал, родственник оказался… Значит, не просто так ребёнок необычный».
Мы продали дом в Листвянке и переехали в ближайший город, где была хорошая клиника. Леонид устроился егерем в заповедник. Я веду блог о жизни с ребёнком-альбиносом, учу других родителей не бояться «непохожести».
Иногда правда приходит не в виде старой фотографии, а в образе незнакомца в ночи, который одним своим появлением, одним словом «альбинизм» развеивает суть суеверий. Она приходит, чтобы напомнить: то, что мы считаем проклятием, может быть просто редким даром. И нелюбовь чаще всего рождается не от чужой крови, а от незнания своей собственной.
А вам приходилось сталкиваться с осуждением из-за того, что ваш ребёнок или вы сами «не такие, как все»? Как вы отстояли своё право быть собой? Поделитесь в комментариях — ваша история может стать поддержкой для кого-то в похожей ситуации.