Свекровь смотрела на мой свитер так, будто я пришла на похороны в купальнике. Он был коричневый. Всего лишь коричневый, а не чёрный. Прошло восемь месяцев после смерти мужа её сына. Она не сказала ни слова, но я видела этот взгляд. Ты предала его память.
Помню, как мама рассказывала про свою бабушку. После смерти мужа она три года не снимала чёрный платок. Три года. Даже дома, даже летом. Соседки кивали с уважением — вот настоящая вдова. А та, что через полгода надела синее платье, стала объектом сплетен на весь двор.
Но вот что странно. Та самая бабушка через год после смерти мужа тайком встречалась с соседом-вдовцом. В чёрном платке. А соседка в синем платье до конца жизни не вышла замуж второй раз и каждую неделю ходила на кладбище.
Траур — это про внешнее или про внутреннее?
Правило "год в чёрном" появилось в России при Петре Первом. Он просто скопировал европейский придворный этикет. До этого на Руси вдовы носили белое — цвет чистоты и перехода в иной мир. Представляете, как резко всё перевернулось? Белое стало чёрным за один царский указ.
Викторианская Англия довела траурный этикет до абсурда. Год и день в глубоком трауре — только чёрное, без украшений, без выходов в свет. Потом ещё девять месяцев обычного траура — можно немного серого. Потом полтора года полутраура — разрешался лиловый. Для вдов существовали целые каталоги траурной одежды с точными сроками для каждого оттенка.
Королева Виктория носила траур по мужу сорок лет. До самой смерти. Её считали образцом верности.
Но она же запретила своим детям долгий траур, когда умерла их бабушка. Слишком мрачно, сказала она. Жизнь должна продолжаться.
Я думала об этом, стоя перед шкафом через месяц после похорон. Чёрное платье, чёрная блузка, чёрные брюки. Я смотрела на эту стопку и понимала — это не моя скорбь. Это чужая инструкция, как правильно горевать.
Подруга сказала мне тогда: "Ты должна носить то, в чём чувствуешь связь с ним". Он терпеть не мог чёрный цвет. Говорил, что я в нём похожа на ворону. Любил, когда я в зелёном. Зелёное платье было на мне в день, когда мы познакомились.
Я надела зелёное через два месяца. На его день рождения. Пошла к нему на кладбище. Принесла любимые цветы.
Соседка по лестничной площадке смерила взглядом и отвернулась. А его лучший друг обнял и сказал: "Как он любил это платье". Два человека. Два совершенно разных прочтения одного и того же.
Проблема траурного этикета в том, что он превращает горе в спектакль. Чем дольше носишь чёрное, тем сильнее любила. Чем заметнее скорбь, тем искреннее чувства. Но ведь это ложь.
Я знаю женщину, которая через неделю после смерти мужа надела красную помаду. Её осудили все родственники. Но никто не знал, что последние три года он был в коме после инсульта. Она горевала три года. К моменту смерти слёз уже не осталось. Только облегчение — его страдания закончились.
Траурный этикет не учитывает сложность чувств. Он требует простоты: умер близкий — носи чёрное, плачь, будь несчастной видимым образом. А если внутри уже приняла потерю? Если через месяц поняла, что жизнь идёт дальше? Значит, плохо любила?
Психологи говорят: навязанная форма горя мешает его проживать. Когда ты занята соблюдением внешних правил, ты не занимаешься внутренней работой. Ты играешь роль скорбящей вместо того, чтобы скорбеть по-настоящему.
Бывают люди, которым чёрная одежда помогает. Это как броня. Защита от расспросов, от ожиданий радости, от необходимости притворяться. Надел чёрное — и все понимают, не трогайте. Это честно и правильно.
Но бывает наоборот. Чёрная одежда становится клеткой. Ты утром смотришь в зеркало и видишь вдову, а не себя. Снова и снова проживаешь потерю каждый раз, когда надеваешь это проклятое платье.
Я поняла: траур — это не про одежду. Это про право горевать так, как нужно тебе. Кому-то помогает ритуал. Строгие рамки, чёткие сроки, видимые символы. Другим нужна свобода — горевать хаотично, непредсказуемо, без внешних знаков.
Коллега потерял отца. Через два дня вышел на работу в обычной одежде. Просто не мог сидеть дома. Работа была его спасением. Его посчитали бесчувственным. А он каждую ночь не спал, перебирая фотографии.
Может, дело вообще не в цвете одежды. Не в сроках и календаре. Дело в том, что каждый проживает утрату по-своему. И навязывать универсальную форму — это отнимать у человека право на собственное горе.
Я теперь не ношу чёрное специально. Не из протеста. Просто потому что моя память о нём — в других вещах. В его любимой музыке, которую слушаю. В книгах, которые он советовал. В маршруте, которым мы гуляли.
Свекровь так и не простила мне коричневый свитер. Зато его сестра как-то тихо сказала: "Он бы не хотел видеть тебя в вечном трауре". Она поняла.
Этикет должен служить людям, а не люди — этикету. Даже в горе.