Дверь распахнулась так резко, что я вздрогнула. Я стояла у плиты, помешивала суп, и даже не услышала звонка. Потому что его не было. Нина Петровна вошла своим ключом. Прошла в кухню, как к себе домой, остановилась посреди комнаты и посмотрела на меня взглядом хозяйки, которая застала незваную гостью.
— Пока я жива, ты здесь хозяйкой не будешь.
Я стояла с половником в руке и не сразу поняла, что ответить. Не потому что растерялась. Просто было так абсурдно — слышать это в собственной квартире, купленной на наши с Димой деньги, в которой мы живём уже полтора года.
— Нина Петровна, здравствуйте, — сказала я как можно ровнее. — Вы бы хоть позвонили.
— Зачем? У меня ключи. Я в любой момент могу прийти.
Она прошла к столу, села, положила сумку на стул рядом. Осмотрелась. Я видела, как её взгляд скользит по новым шторам, по вазе с цветами на подоконнике, по магнитам на холодильнике, которые мы привезли из отпуска.
— Шторы сменила?
— Да.
— А зачем? Старые же были нормальные.
— Мне эти больше нравятся.
Она поджала губы.
— Тебе. А Диме ты спросила?
Я выключила плиту. Повернулась к ней.
— Дима видел. Ему понравились.
— Понравились, — передразнила она. — Он тебе всегда поддакивает. Боится обидеть. А ты этим пользуешься.
Я взяла глубокий вдох. Это был не первый раз. Не второй. За полтора года она приходила без предупреждения раз пять. Каждый раз говорила что-то подобное. «Это не твоя квартира, это Димина». «Ты тут временно». «Не привыкай командовать». И каждый раз я молчала. Потому что не хотела скандала. Потому что думала — пройдёт. Потому что Дима говорил: «Не обращай внимания, она такая, привыкнет».
Но она не привыкала. С каждым разом становилось хуже.
— Нина Петровна, это наша квартира. Наша с Димой. Я здесь живу. Я здесь хозяйка.
Она встала. Подошла ближе.
— Хозяйка? Ты? Девочка, которая год назад даже яичницу приготовить не умела? Которая сюда пришла ни с чем?
— Я пришла не ни с чем. Я пришла с собой. И с любовью к вашему сыну.
— Любовь, — она усмехнулась. — Любовь проходит. А остаются вещи. Квартира, например. Которую Дима купил не один. Я ему деньги давала на первый взнос. Значит, это и моя квартира тоже.
Вот оно. То, что она давно хотела сказать, но говорила намёками. Теперь выложила прямо.
— Вы давали деньги Диме. В подарок. На свадьбу.
— В помощь. А помощь надо помнить.
— Мы помним. Мы вам благодарны.
— Благодарны, — она подошла к окну, посмотрела вниз. — Если бы были благодарны, относились бы по-другому. А вы меня в гости не зовёте, на праздники забываете, живёте тут, как будто меня нет. Я для вас кто? Чужая?
— Мы вас зовём. Вы сами приезжаете редко.
— Потому что чувствую себя здесь лишней. Ты смотришь на меня так, будто я ворюга, которая пришла украсть твоё счастье.
Я молчала. Потому что не знала, как объяснить, что я смотрю на неё так, потому что она входит без стука, трогает мои вещи, критикует каждое моё решение и считает себя главной в квартире, где не живёт.
— Я не хочу вас обидеть, — сказала я тихо. — Но это наш дом. Наш с Димой. Мы хотим жить здесь вдвоём. Без вмешательства.
— Вмешательства, — она развернулась. — Я мать. Я имею право знать, как живёт мой сын. Имею право прийти, посмотреть, всё ли в порядке.
— Вы имеете право прийти в гости. Предупредив.
— А если мне надо срочно?
— Тогда позвоните, мы приедем.
— А если вас не будет, а мне плохо станет?
— Тогда вызовите скорую.
Она побледнела.
— То есть ты хочешь, чтобы я умирала одна, пока вы где-то гуляете?
— Я хочу, чтобы вы не входили в нашу квартиру без спроса. Это всё.
Она схватила сумку.
— Ясно. Значит, так. Ты меня выгоняешь.
— Я вас не выгоняю. Я прошу уважать наше пространство.
— Пространство, — она прошла к двери. — Вы, молодые, напридумывали слов. Пространство, границы. А по-человечески жить разучились. Раньше семьи вместе жили, помогали друг другу. А сейчас каждый сам по себе.
— Раньше не было отдельных квартир.
— И правильно. Потому что семья важнее квадратных метров.
Она вышла. Хлопнула дверью. Я осталась на кухне и почувствовала, как руки дрожат. Села на стул. Посмотрела на суп, который уже остыл.
Дима пришёл вечером. Я рассказала. Он слушал, и лицо у него становилось всё мрачнее.
— Она опять приходила без звонка?
— Да. И сказала, что пока жива, я здесь хозяйкой не буду.
— Господи.
Он сел рядом, взял меня за руку.
— Прости. Я думал, она поймёт. Я говорил с ней.
— Очевидно, недостаточно убедительно.
— Я позвоню ей. Скажу, что так нельзя.
— Дима, звонить мало. Надо забрать ключи.
Он замер.
— Что?
— Ключи. Которые она использует, чтобы входить сюда, когда захочет. Надо их забрать.
— Но это же мама.
— Именно поэтому. Потому что если мы не остановим это сейчас, через год она будет приходить каждый день. Переставлять мебель, проверять холодильник, учить меня, как жить. А потом, когда у нас будут дети, будет учить, как их растить. Как кормить. Как одевать. И мы никогда не будем жить своей жизнью.
Он молчал долго. Я видела, как он мучается. Видела, как в нём борются сын и муж.
— Она обидится, — сказал он наконец.
— Обидится. Но это необходимо.
— А если ей действительно станет плохо?
— У неё есть телефон. Есть соседи. Есть скорая. Дима, ей шестьдесят два года. Она не беспомощная старушка. Она активная, здоровая женщина, которая использует ключи не для безопасности, а для контроля.
Он кивнул. Взял телефон. Набрал номер.
— Мам, привет. Слушай, нам нужно поговорить. Приезжай завтра, пожалуйста.
Она приехала на следующий день. Села на диван. Посмотрела на нас обоих.
— Что случилось?
Дима сел напротив. Я стояла у окна.
— Мам, нам нужны ключи.
— Какие ключи?
— От нашей квартиры. Те, что у тебя.
Она медленно повернула голову к нему.
— Ты шутишь?
— Нет. Мы не хотим, чтобы кто-то входил сюда без предупреждения.
— Кто-то? Я кто-то?
— Мам, пожалуйста. Ты приходишь без звонка. Говоришь вещи, которые обижают Лену. Ты считаешь, что имеешь право решать, как мы живём. Это неправильно.
— Неправильно? Я мать. Я тебя родила. Я имею право знать, что с тобой происходит.
— Имеешь. Но не имеешь права входить в наш дом без спроса.
Она встала.
— Это она тебя настроила. Она хочет меня отдалить от тебя. Она добьётся своего. Вы останетесь одни, а я буду умирать в одиночестве.
— Мам, никто не хочет тебя отдалить. Мы просто хотим личного пространства.
— Личного пространства, — она взяла сумку. — От матери. Хорошо. Забирайте свои ключи.
Она швырнула связку на стол. Ключи звякнули, покатились. Дима поднял их.
— Мам, не надо так.
— А как надо? Радоваться, что сын меня выгоняет?
— Никто тебя не выгоняет. Мы просто хотим, чтобы ты приходила в гости, как гость. Предупреждала. Спрашивала, удобно ли нам.
— Я всю жизнь для тебя. Всю жизнь. А ты мне — «предупреждай».
Она ушла. Дверь хлопнула снова. Дима стоял с ключами в руке и выглядел так, будто его ударили.
— Я сделал всё неправильно.
— Нет, — я обняла его. — Ты сделал единственное правильное.
Нина Петровна не звонила неделю. Потом позвонила, но коротко: «Я в порядке. Не беспокойтесь». И положила трубку.
Дима пытался перезвонить — не брала. Писал сообщения — не отвечала.
Через две недели он поехал к ней. Вернулся через час с красными глазами.
— Она сказала, что я для неё умер. Что у неё больше нет сына.
Я обняла его. Мы сидели молча. Он плакал тихо, по-взрослому, без всхлипов.
— Может, я неправ? Может, надо было оставить ключи?
— И что тогда? Она бы продолжала приходить. Продолжала бы говорить мне, что я здесь не хозяйка. Продолжала бы контролировать каждый наш шаг. Ты хочешь так жить?
— Нет.
— Тогда мы сделали правильно. Просто ей нужно время.
Но время шло, а она не отступала. Месяц. Два. Три. На Новый год она не приехала. На день рождения Димы не поздравила. Молчала.
Дима худел. Не спал. Ходил как в тумане.
— Может, мне съездить? Извиниться?
— За что извиняться? За то, что мы хотим жить своей жизнью?
— За то, что я её обидел.
— Дима, ты не обязан извиняться за то, что поставил границу.
Но я видела — ему тяжело. Очень тяжело. Я позвонила ей сама.
— Нина Петровна, здравствуйте.
— Что тебе?
— Хочу поговорить. Можно приехать?
— Зачем?
— Поговорить. Наедине.
Она помолчала.
— Приезжай.
Я приехала на следующий день. Она открыла дверь, пропустила молча. Мы сели на кухне.
— Говори, — сказала она.
— Нина Петровна, я не хочу отнимать у вас сына. Не хочу, чтобы вы страдали. Но я не могу жить в доме, где я не хозяйка. Не могу жить, если меня постоянно оценивают, критикуют, учат. Я взрослый человек. У меня своя жизнь.
— У тебя своя жизнь. А у меня — что? Одиночество?
— У вас — сын, который вас любит. Который хочет видеться с вами, общаться. Но на равных. Не как мальчик с мамой, а как взрослый мужчина со взрослой женщиной.
Она отвернулась.
— Я просто хотела быть нужной.
— Вы нужны. Но не так. Не через контроль. Не через вторжение.
— Я не умею по-другому.
— Тогда учитесь.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ты сильная. Я не ожидала.
— Я не сильная. Я просто хочу жить спокойно.
Она налила чай. Мы пили молча.
— Дима страдает, — сказала я. — Он думает, что потерял вас.
— Он не потерял. Я просто… не знала, как справиться. С тем, что он вырос. Что он больше не мой маленький мальчик, который во всём меня слушается.
— Он всё ещё ваш сын. Просто взрослый.
Она кивнула.
— Скажи ему, пусть приедет.
Дима приехал в тот же вечер. Они сидели на кухне, разговаривали. Я ушла в другую комнату, давая им пространство. Через час Дима вышел. Обнял меня.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что поехала. За то, что сказала ей то, что я не смог.
Нина Петровна стала приезжать раз в неделю. Звонила заранее. Спрашивала, можно ли. Сидела в гостях час-полтора. Не трогала вещи. Не критиковала. Была вежливой. Иногда натянуто вежливой, но всё же.
Однажды она сидела на кухне, пила чай и вдруг сказала:
— Ты хорошо готовишь.
Я подняла голову.
— Спасибо.
— Лучше, чем я думала.
Это был комплимент. Первый за всё время.
— Спасибо, — повторила я.
Она кивнула. Допила чай. Встала.
— Мне пора.
Дима проводил её. Я слышала, как они разговаривают в прихожей. Тихо, спокойно.
Когда он вернулся, я спросила:
— Как она?
— Старается. Ей тяжело. Но старается.
— Ты не жалеешь?
— О чём?
— Что забрал ключи.
Он подошёл, обнял меня.
— Нет. Это было правильно. Тяжело, но правильно.
Мы стояли обнявшись. За окном темнело. Город зажигал огни. Где-то матери отпускали сыновей. Где-то жёны боролись за свои дома. Где-то люди учились говорить «нет» тем, кто привык слышать только «да».
Нина Петровна так и не попросила ключи обратно. Иногда я видела, как она смотрит на входную дверь, когда уходит. Видела в её взгляде что-то похожее на сожаление. Но она молчала.
А я наконец почувствовала себя хозяйкой. Не потому что прогнала кого-то. А потому что научилась защищать своё пространство. Спокойно. Твёрдо. Без агрессии, но без уступок.
Я поменяла ещё одни шторы. Поставила новый диван. Повесила картину, которая мне нравилась. Дима помогал. Мы обживали дом. Наш дом. Где границы были чёткими. Где хозяева были мы. Где гости были гостями.
И это было началом. Не войны. Не победы. Просто началом нормальной, взрослой жизни, где каждый знает своё место. Где любовь не означает полное растворение. Где семья строится не на контроле, а на уважении.