Не родись красивой 73
Люди говорили шёпотом — словно боялись, что сами стены донесут их слова дальше. Каждый рассказывал свою историю не для оправдания и не для жалости, а будто для того, чтобы убедиться: он ещё существует. Кто-то вспоминал дом, кто-то, землю, корову, сад, кто-то, городскую комнату, в которой остались вещи. Истории были разными, но боль в них звучала одинаково.
Постепенно до Ольги доходило простое и тяжёлое понимание: они все здесь такие же, как она.
Не страшные враги, не заговорщики, не тени прошлого — а обычные люди, вырванные из своей жизни и поставленные в один ряд ожидания. И как бы парадоксально это ни звучало, в этом общем, слитном горе ей становилось легче. Не потому, что чужая беда утешает, а потому, что исчезало одиночество. Она больше не была исключением.
Внутри неё что-то медленно оттаивало.
Мысли, долго стоявшие неподвижно, снова начали течь. Возвращались ощущения, слабые, робкие, но настоящие. Она уже могла вспоминать — не как удар, а как тихую боль.
И сейчас она мечтала не о еде и не о постели.
Не о тепле и не о дороге.
Больше всего на свете она хотела видеть Колю.
Видеть его глаза — внимательные, тёплые, всегда немного тревожные. Слышать его голос — негромкий, спокойный, такой, что рядом с ним становилось легче дышать. Ощущать свою руку в его ладонях — крепких, надёжных, будто созданных для того, чтобы держать и не отпускать.
Она думала о нём каждую минуту.
И жалела только об одном — что им не дали проститься.
Что не было последнего взгляда, последнего слова, последнего прикосновения. Что всё оборвалось внезапно, грубо, без прощаний — как обрывают нитку, не заботясь о том, что по другую сторону кто-то ещё держится.
И в этой тоске по нему Ольга вдруг снова почувствовала:
она всё-таки жива.
Она была поражена, когда однажды дверь с привычным скрипом распахнулась и конвоир громко, на весь зал, прокричал:
— Потапова! Тебе передачка!
Ольга не сразу поняла, что это относится к ней.
Слово «передачка» прозвучало так неожиданно, будто было обращено к кому-то другому, не к ней — той, у которой, как ей казалось, больше не осталось никого на свете. Она никого не ждала. Ничего не ждала.
Конвоир повторил — ещё громче, ещё резче, и фамилия прокатилась по помещению, как камень по воде:
— Потапова, Ольга!
Она вздрогнула.
Медленно поднялась, словно боялась ошибиться, окинула взглядом полутёмное пространство, полное чужих лиц, и только тогда поняла — зовут именно её. Сердце вдруг забилось сильнее, глухо, болезненно.
Ольга нерешительно направилась к двери.
— Ты Потапова? — строго посмотрел на неё солдат.
— Я… — тихо сказала она и кивнула.
— А чего ж не идёшь? — недовольно бросил он и кивнул на узел, поставленный у его ног. — Забирай. Это тебе.
Ольга наклонилась, взяла узел. Он оказался неожиданно тяжёлым, объёмным, настоящим. Она прижала его к себе и пошла обратно — медленно, стараясь не споткнуться, не выдать волнения.
Она чувствовала на себе взгляды.
Так смотрели здесь на каждого, кому доставалась передача: с завистью, с болью, иногда с тайной надеждой — а вдруг и про них кто-то вспомнит.
Передачи сюда приносили почти каждый день, но их было совсем немного. У большинства людей в городе никого не было. И потому каждый узел был событием — маленьким чудом и одновременно напоминанием о том, что у кого-то ещё есть родственники или знакомые, на свободе.
Ольга села на своё место и долго не решалась развязать узел.
Пальцы дрожали.
Она осторожно распустила верёвку.
Внутри оказалась тёплая одежда — аккуратно сложенная, подобранная с заботой. Кофта, тёплый платок, шерстяные чулки. Среди вещей были такие, которых у неё раньше никогда не было. Чужие — и удивительно родные.
И в этот момент она поняла.
Кузьма Кузьмич сдержал слово. Сказал Анфисе.
Анфиса — Николаю.
И теперь Коля знал, где она.
Коля заботился о ней.
Эта мысль ударила сильнее любого допроса. Горло сжалось, в глазах потемнело. Она быстро наклонилась к узлу, будто рассматривая вещи, чтобы никто не заметил, как дрожит её лицо.
В глубине узла лежали сухари. А ещё — три варёных яйца. Настоящих, тяжёлых, тёплых от заботы, не от тепла. Ольга поспешно спрятала их среди одежды, словно это было что-то слишком ценное, слишком личное.
Она не плакала.
Но внутри, глубоко, что-то впервые за долгое время отозвалось живым, тёплым чувством.
Она не исчезла.
О ней помнят.
Пока он жив — есть ради чего жить дальше.
**
Коля сходил с ума.
В первый вечер, когда Ольга не пришла на свидание, он даже не испугался — просто насторожился. Стоял в условленном месте, перекладывал с руки на руку кепку, поглядывал на дорогу, на редких прохожих. Ждал. В голове находились десятки догадок: задержалась на работе, не успели развезти ткань, Кузьмич человек строгий — не отпустит, пока всё не сойдётся до последнего сантиметра.
Коля прождал девушку до самой темноты.
Когда стало ясно, что она уже не придёт, Николай пошёл в своё общежитие — медленно, тяжело, будто каждый шаг давался с усилием. Успокаивал себя: «Завтра. Завтра всё объяснится».
Но на душе было неспокойно.
Весь следующий день он жил одной надеждой — увидеть Ольгу вечером. Работал, как в тумане, руки делали своё дело, а мысли всё время ускользали к ней. Он заранее представлял, как скажет: «Ну где ты пропала?» — а она улыбнётся, извинится, возьмёт его под руку, и всё снова станет на свои места.
Но и в этот вечер Ольга задерживалась.
Тогда тревога уже не отпускала. Она села в груди тяжёлым камнем. Николай ходил, останавливался, снова начинал шагать. В голове крутилась одна и та же мысль: что-то случилось.
Он твёрдо решил: уговорит её переехать. Давно уже присмотрел домик у тёти Шуры — небольшой, на две комнаты, тёплый. Хотел, чтобы Ольга больше не мёрзла в общежитии, не жила по чужим правилам.
Но Ольга каждый раз просила подождать.
— Документ дадут, — говорила она. — Распишемся, и тогда уже вместе переедем. Так правильно.
Документ ей всё не давали, и она оставалась в общежитии.
Николай не мог пойти туда сам. Ольга строго запретила: правила есть правила, посторонних не пускают, лишние разговоры никому не нужны. Он уважал её просьбу, хотя это давалось нелегко.
И потому, когда в тот вечер вместо Ольги к нему подошла Анфиса, он сразу понял — беда.
Анфиса была бледная, взволнованная, руки у неё дрожали. Она смотрела на Николая так, словно не знала, с каких слов начать. И по этому взгляду, по её сжатым губам, по тому, как она озиралась по сторонам, Николай всё понял ещё до того, как она заговорила.
— Коля… — тихо сказала Анфиса. — С Ольгой…
И в этот миг у него внутри что-то оборвалось.
— Где Ольга? — тревожно, почти срываясь, спросил Николай. — Что с ней? Она… заболела?
Анфиса покачала головой. Лицо её было серым, губы дрожали.
— Нет, Коля. Хуже. Ольга не заболела.
Она на секунду замялась, будто не решалась произнести страшное слово.
— Кузьмич сказал… её арестовали.
— Как арестовали?.. — Николай не сразу понял смысл сказанного. Слова будто прошли мимо сознания. — За что? Когда?
Анфиса заговорила быстро, шёпотом, словно боялась, что их услышат.
— Я сама толком ничего не знаю. Кузьмич нашёл меня на фабрике и сказал, что Ольгу вчера забрали. Больше он ничего не объяснил. Только видно было — злой, расстроенный. Очень.
Она перевела дыхание и продолжила:
— Я потом к Анне Ивановне пошла. Хоть что-то узнать. Анфиса сглотнула.
— А Анна Ивановна тихо так сказала, чтобы я больше про неё ни у кого не спрашивала. И вообще — молчала. Потому что Ольга… враг народа.
Николай опешил.
Слова «Враг народа» ударили сильнее, чем сама весть об аресте. Он ожидал всего, болезни, несчастья, ошибки,, но только не этого. «Враг народа» не укладывалось в голове. Оно не имело никакого отношения к Ольге — тихой, трудолюбивой, честной.
Ведь всё начало налаживаться.
Они строили планы, говорили о будущем — не громко, не вслух, но каждый из них видел впереди простое счастье. Оставался один шаг — документы. И всё.
А теперь прошлое вдруг ворвалось в их жизнь этим страшным, казённым словом.
— Но такого просто не может быть! — вслух сказал Николай, словно споря не с Анфисой, а с самой судьбой.
— Мы и сами в это не верим, — торопливо зашептала она. — Какой она враг? Мы вместе шерсть мыли, пили - ели рядом, жили в одном общежитии. Все у всех на виду. Чем она может навредить?
Николай молчал.
Мысли в голове неслись с бешеной скоростью, цепляясь одна за другую, но ни одна не приносила успокоения. Он ясно понимал одно: Ольга в большой беде. И выбраться из неё будет почти невозможно.
— Коль… я пойду, ладно? — Анфиса посмотрела на него тревожно. — Мне нельзя долго отсутствовать. Там уже все шепчутся про Ольгу. А мы с ней подруги. Моё отсутствие сразу заметят.
— Да-да… — Николай махнул рукой. — Беги. Спасибо тебе, Анфиса. Спасибо, что сказала.
Она ушла, растворяясь в сгущающихся осенних сумерках.
Николай остался один.
Он схватился за голову. Ноги вдруг перестали держать, тело словно потеряло опору. Он медленно осел на землю, не чувствуя холода, не замечая ничего вокруг.
В голове было пусто.
Только одно имя билось в висках: Ольга.
Продолжение.
Дорогие читатели, в 12-00 и в 14 - 00 на канале выходят новые рассказы.