Первый раз я проснулась в три ночи от скрипа двери. Антон осторожно надевал джинсы в темноте, искал телефон на тумбочке. Я притворилась спящей. Слышала, как он выходит из комнаты, как тихо закрывает входную дверь. Лифт поехал вниз.
Я лежала и смотрела в потолок. Думала про всё сразу. Про другую женщину. Про то, что уже полгода он какой-то не свой. Нервный. Вздрагивает от звонков. Долго сидит в телефоне. Отворачивается, когда я подхожу.
Вернулся он через час. Лёг тихо. Пах улицей и сигаретами, хотя не курил уже два года. Я продолжала делать вид, что сплю. Утром он был бледный, молчаливый. Пил кофе, глядя в окно.
— Ты ночью куда-то уходил?
Он вздрогнул. Поставил чашку.
— Тебе показалось.
— Антон, я слышала дверь.
— Не мог уснуть. Вышел покурить.
— Ты не куришь.
— Иногда бывает.
Он встал, оделся, ушёл на работу. Я осталась с ощущением, что меня обманывают. Не первый раз, не второй. Систематически. И это было хуже любых догадок.
Вторая ночь. Снова скрип двери. Снова три часа. Я встала, подошла к окну. Внизу он садился в машину. Поехал не в сторону центра. В сторону Сокольников, туда, где живёт его мать.
Я вернулась в кровать и поняла: что бы это ни было, это связано с ней.
Утром позвонила Нине Петровне. Голос у неё был бодрый, обычный.
— Полечка, здравствуй. Что-то случилось?
— Антон к вам ночью приезжал?
Пауза. Короткая, но я её расслышала.
— Нет. С чего ты взяла?
— Просто он ночью уезжал. Я подумала, может, вам плохо было.
— Нет-нет, всё в порядке. Может, он к друзьям ездил?
— Может быть.
Я положила трубку. Она соврала. Спокойно, уверенно, без запинки. Значит, они договорились. Значит, что-то скрывают вместе.
Я купила камеру на следующий день. Маленькую, с датчиком движения. Поставила в коридоре, на книжной полке, между томами Достоевского. Оттуда видно входную дверь и часть гостиной.
Антон пришёл поздно. Ужинал молча. Лёг спать, отвернувшись к стене. Я лежала и ждала. В половине третьего он встал. Я закрыла глаза. Слышала, как он одевается, как выходит. Камера должна была всё записать.
Утром я ждала, пока он уйдёт на работу. Скачала запись на ноутбук. Нажала «воспроизвести».
Антон выходит из спальни. Смотрит на телефон. На экране входящее сообщение — не вижу текст, но вижу, как меняется его лицо. Страх. Он быстро одевается. Берёт ключи. Уходит.
Возвращается через час. Лицо серое. Садится на диван, опускает голову в руки. Сидит так минут десять. Потом встаёт и идёт обратно в спальню.
Я перемотала запись назад. Посмотрела снова. Его лицо, когда он читает сообщение. Это не было похоже на встречу с любовницей. Это было похоже на вызов к следователю.
Следующей ночью я не спала. Ждала. В два пятьдесят пришло сообщение — я услышала вибрацию его телефона. Антон резко сел. Посмотрел на экран. Выдохнул так, будто ему стало физически плохо.
— Антон, что происходит?
Он обернулся. В темноте я не видела его лица, но чувствовала напряжение.
— Ничего. Спи.
— Тебе кто-то пишет среди ночи. Ты уезжаешь. Возвращаешься как после допроса. Что происходит?
— Поля, пожалуйста. Не сейчас.
— Тогда когда?
Он встал. Оделся. Ушёл, не ответив.
Я включила ноутбук. Зашла в приложение камеры. Смотрела прямую трансляцию. Антон вернулся через сорок минут. Зашёл в гостиную. Сел на диван. Достал телефон. Набрал сообщение. Я не видела текст, но видела его руки — они дрожали.
Утром он не вышел на кухню. Сидел в спальне, на краю кровати, смотрел в одну точку. Я подошла, села рядом.
— Мне страшно, — сказала я тихо.
Он посмотрел на меня. Глаза красные.
— Прости.
— За что?
— За всё.
— Скажи мне, что происходит. Ты изменяешь?
— Нет.
— Тогда что?
Он открыл рот, но вместо слов покачал головой. Встал. Ушёл в ванную. Я слышала, как льётся вода. Как он долго стоит под душем.
Я вернулась к записям. Пересмотрела все ночи. Одна и та же картина: сообщение, страх на лице, быстрый уход, возвращение через час с лицом человека, который сдал экзамен, но не уверен, что сдал его хорошо.
Я позвонила его другу Максиму.
— Макс, скажи честно. Антон с кем-то встречается?
— Что? Нет. С чего ты взяла?
— Он уходит по ночам. Не говорит куда.
Максим помолчал.
— Поля, я не знаю, что у вас происходит. Но Антон последние полгода как не в себе. На работе проблемы, вечно на нервах. Я пытался разговорить — не идёт на контакт.
— Он тебе ничего не говорил?
— Нет. Но один раз обмолвился, что у него проблемы с матерью.
— Какие проблемы?
— Не уточнял. Просто сказал, что она требует чего-то, а он не знает, как быть.
Я положила трубку. Мать. Опять она.
Ночью я не стала притворяться спящей. Когда в три часа пришло сообщение, я включила свет.
— Поехали вместе.
Антон замер.
— Куда?
— Туда, куда ты каждую ночь ездишь.
— Поля, не надо.
— Надо. Потому что я схожу с ума. Потому что ты не говоришь мне правды. Потому что если ты не возьмёшь меня с собой, я сама поеду следом.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Кивнул.
Мы оделись молча. Сели в машину. Поехали к его матери. Я молчала. Антон тоже. Только его руки на руле были белыми от напряжения.
Подъехали к её дому. Поднялись на четвёртый этаж. Антон достал ключи, открыл дверь. В квартире горел свет. Нина Петровна сидела на кухне, в халате, с чашкой чая.
— А, привёл, — сказала она, увидев меня. — Ну что ж. Садись.
Я села. Смотрела на неё и не понимала. Она выглядела спокойной. Даже довольной.
— Полина должна знать, — сказал Антон тихо.
— Знать что?
Нина Петровна поставила чашку.
— Антон мне должен. Много. И я требую, чтобы он вернул.
— Должен? Что должен?
— Деньги. Которые я ему дала пять лет назад на квартиру. Помнишь, когда вы только поженились, я дала вам на первый взнос? Триста тысяч. Я сказала тогда — это в долг. И вот сейчас мне нужны деньги. Мне крыша течёт, надо менять. Мне лекарства дорогие нужны. Я требую, чтобы он вернул.
— Но вы же мать. Вы сказали, что это помощь.
— Я сказала — в долг. У меня дописка была. Антон подписал.
Она достала из ящика бумагу. Протянула мне. Я читала. Расписка. Триста тысяч рублей. Срок возврата — «по первому требованию». Подпись Антона. Пять лет назад.
— Я не помню, чтобы ты мне об этом говорил, — сказала я, глядя на него.
— Я не думал, что это важно. Мама помогла, я подписал бумагу. Думал, это формальность.
— А теперь я требую назад, — сказала Нина Петровна. — У меня право. Суд на моей стороне. Но я не хочу позорить сына. Поэтому даю ему время. Каждую ночь он приезжает, приносит, сколько может. По десять, двадцать тысяч. Из зарплаты, из премий. Я записываю.
Она достала блокнот. Открыла. Аккуратные столбцы. Даты. Суммы. 15 тысяч. 20 тысяч. 10 тысяч.
— Сколько он уже вернул? — спросила я.
— Сто двадцать тысяч.
— А проценты?
Она улыбнулась.
— Конечно, проценты. Десять процентов годовых. За пять лет набежало прилично.
Я посмотрела на Антона. Он сидел, опустив голову.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что стыдно. Потому что я каждую ночь езжу к матери, как на работу, отдаю ей деньги, которые мы копим на ремонт, на отпуск, на будущее. А она сидит и записывает в блокнот, как я плачу ей дань.
— Это не дань, — возразила Нина Петровна. — Это долг. Законный долг.
Я встала. Взяла расписку.
— Вы шантажируете собственного сына.
— Я требую свои деньги.
— Вы могли попросить. Могли сказать, что вам трудно. Мы бы помогли. Но вы выбрали это. Ночные вызовы. Унижение. Контроль.
— Это не унижение. Это справедливость.
— Это манипуляция.
Она вскинулась.
— Как ты смеешь! Я его мать. Я его растила. Я имею право!
— Вы имеете право просить. Но не имеете права требовать так.
Я повернулась к Антону.
— Поехали.
Мы вышли. Спустились к машине. Сели. Антон положил голову на руль.
— Прости.
— За что?
— За то, что втянул тебя в это. За то, что не сказал. За то, что был трусом.
— Ты не трус. Ты просто не знал, как выбраться.
Мы поехали домой. Молчали. Я держала его за руку.
Утром я позвонила юристу. Рассказала ситуацию. Он выслушал, помолчал.
— Расписка законна. Но если докажете, что мать злоупотребляет правом, требуя выплаты в неразумные сроки и несоразмерными частями, можно оспорить условия. Плюс, если она требовала проценты, не указанные в расписке — это уже другая история.
— Что делать?
— Предложите ей погашение долга равными частями. Официально. Через договор. Без ночных звонков и шантажа. Если откажется — можно идти в суд и доказывать злоупотребление правом.
Я рассказала Антону. Он слушал, кивал.
— Думаешь, она согласится?
— Не знаю. Но попробовать стоит.
Мы составили предложение. Погашение долга в течение двух лет. Равными платежами. Официально, через расписки. Без процентов — потому что в первой расписке они не были указаны.
Антон отвёз ей документ днём. Вернулся через час.
— Отказалась. Сказала, что это унижение. Что я должен приезжать, как раньше. Что деньги нужны ей сейчас, а не через два года.
— Она хочет не денег. Она хочет контроля.
Он кивнул.
— Знаю.
Мы пошли к юристу. Написали заявление. Через неделю пришла повестка. Нина Петровна позвонила вечером.
— Вы с ума сошли? Подали в суд на мать?
— Вы не оставили выбора, — сказал Антон.
— Я тебя прокляну. Ты слышишь? Ты для меня больше не сын.
— Если я для вас сын только когда приношу деньги по ночам, то, наверное, так и надо.
Он положил трубку. Сел на диван. Я обняла его.
— Страшно?
— Очень.
— Но правильно.
— Да.
Суд длился два месяца. Нина Петровна требовала всю сумму сразу, с процентами. Мы доказывали злоупотребление правом. Показывали записи из её блокнота. Показывали сообщения по ночам. Свидетельствовал Максим — рассказал, как Антон последние полгода был на грани.
Судья выслушала обе стороны. Вынесла решение: долг признаётся. Но погашение — равными частями в течение трех лет. Без процентов, так как они не были указаны в расписке. Без права требовать досрочное погашение.
Нина Петровна вышла из зала суда молча. Не посмотрела на нас. Села в такси и уехала.
Антон перевёл ей первый платёж через неделю. Официально, через банк. С назначением платежа: «Возврат долга по решению суда».
Она не ответила.
Прошёл месяц. Потом два. Она не звонила. Не писала. Антон несколько раз пытался дозвониться — не брала трубку.
— Она не простит, — сказал он однажды вечером.
— Может быть. Но ты свободен.
Он посмотрел на меня.
— Ты не жалеешь, что связалась с такой семьёй?
— Нет. Я жалею, что полгода ты мучился один.
Он обнял меня. Мы сидели на диване, смотрели в окно. На улице падал снег. Где-то внизу люди спешили домой. У каждого своя история. Свои тайны. Свои долги.
Камеру я сняла через неделю после суда. Больше не было нужды следить. Антон перестал вздрагивать от звонков. Спал спокойно. Перестал быть тенью.
Нина Петровна появилась через полгода. Приехала без предупреждения. Позвонила в дверь. Я открыла. Она стояла на пороге с тортом.
— Можно?
Я пропустила её. Она прошла на кухню. Села. Положила торт на стол.
— Антон дома?
— На работе.
— Понятно.
Мы сидели молча. Она смотрела на свои руки.
— Я не знала, как по-другому, — сказала она наконец. — Мне действительно нужны были деньги. Я боялась просить. Боялась, что откажете. Вот и придумала эту расписку. Думала, так надёжнее.
— Вы могли просто сказать. Мы бы помогли.
— Я не привыкла просить. Я привыкла требовать.
— И как вам теперь?
Она усмехнулась.
— Одиноко. Очень одиноко.
Я не ответила. Она встала. Пошла к двери. Обернулась.
— Передай Антону, что я заплатила за крышу сама. Нашла деньги. Его деньги можете не переводить больше.
— Но решение суда…
— Плевать я хотела на решение. Я не хочу его денег. Хочу сына.
Она ушла. Я осталась на кухне с тортом и тишиной.
Антон пришёл вечером. Я рассказала. Он слушал молча. Потом сел, опустил голову в руки.
— Что теперь?
— Не знаю. Это твоё решение.
Он думал долго. Потом взял телефон. Набрал сообщение. Показал мне: «Мам, приезжай в воскресенье. Поговорим».
Она приехала. Мы сидели на кухне. Пили чай. Говорили осторожно, как после долгой войны.
— Я не хотела вас обидеть, — сказала она. — Просто не умею по-другому.
— Тогда учитесь, — ответил Антон. — Потому что так больше нельзя.
Она кивнула. Ушла через час.
Мы остались вдвоём. Антон взял меня за руку.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не бросила. За то, что вытащила меня.
Я прижалась к нему.
— Мы вытащили друг друга.
За окном темнело. Город зажигал огни. Где-то люди решали свои проблемы. Где-то матери отпускали сыновей. Где-то сыновья учились говорить «нет». Это было больно, медленно, трудно. Но по-другому нельзя было начать жить.
Камера так и лежала в коробке на антресоли. Иногда я вспоминала те записи. Лицо Антона, когда он читал ночные сообщения. Его страх. Его бессилие. И была благодарна той себе, которая не побоялась узнать правду. Потому что правда, какой бы страшной она ни была, всегда лучше, чем жизнь в неведении.