Надеюсь, тема обойдется без поручиков Ржевских, поэтому нам удастся препарировать известный бакинизм "сикимяки" без моральных страданий по его дословному переводу. Я бы его и не упоминал, но уж слишком он был распространен в подростковой среде Баку, а нам, как исследователям бакинского сленга, негоже пропускать столь значимое слово.
В Центре и на Завокзальной я не помню употребления этого слова, возможно, был слишком мал, а вот на Разина оно было топом — буквально сразу по приезду вошло в мой лексикон. Причем дословный смысл термина я узнал значительно позже, поэтому часто использовал его во дворе перед взрослыми: у одних это вызывало улыбку, у других — порицание: мне пытались внушить, что это нехорошее слово. Но я к нему настолько привык, что порой с трудом сдерживался от того, чтобы не буркнуть в ответ учителю, угрожавшему плохой отметкой за поведение: "сикимяки".
Что же это за слово?
Японцы вовсе ни при чем
"Пофиг", "не интересует", "мне все равно" — именно так звучало слово в моем сознании. Собственно говоря, оно так и переводилось, если по-приличному.
Не знаю, как в других местах Баку, но на Разина оно звучало повсеместно:
— Ала, Мамед, тебе марс!
— Сикимяки! (со злостью захлопывая нарды)
— Ара, Карен-джан, твоя жена не будет беспокоиться?
— Сикимяки! (стягивая портки перед двуспальной кроватью)
— Алё, Двоечников, у тебя опять выходит неуд по математике!
— Сикимяки... (шепотом, но так, чтобы услышал весь класс)
— Ариэль Соломонович, как таки Вам моя новая кофточка?
— Мне за нее даже говорить лень! (что-то слово "сикимяки" не ложится на образ бакинского еврея)
Честно говоря, я не припомню, чтобы термин использовался среди взрослых людей или даже молодежи. Если только в приятельских разговорах, как шутка и возвращение в детство.
Слово по звучанию было смешное и непривычное, созвучное "козинаки" — каменной сладости, продававшейся у торговок семечек.
Козинаки-сикимяки: личная история
Когда я учился в третьем классе, меня прикрепили к Коле Саркисову — помогать ему делать домашние задания. Колю я помнил еще по Завокзальной. Он жил за парком Дзержинского, в районе рощи у стадиона Ленина, а я иногда оттуда ходил в школу. В один из дней Саркисов и сотоварищи (дворовые) совершили на меня нападение с целью изъятия денежных средств. Дрался я не очень хорошо, а бегал и того хуже, поэтому успел добежать только до памятника Дзержинскому, где был изловлен и бит. Особенно мне запомнился Николай, который в экзекуции участия не принимал, но активно подзуживал товарищей, бегая чуть в стороне свалки.
Меня тогда спасло, что успел добежать до парка (на то и была надежда), где вероятность встретить взрослых была намного выше, чем возле рощи. Какая-то парочка разогнала малолетних агрессоров, а я стал придумывать коварные планы мщения Саркисову. По большей части в мечтах, потому что те пути, где я получал от завокзальных, на долгое время выпадали из моих маршрутов в школу.
Каково же было мое удивление, когда, переехав на Разина и первый раз придя в школу, я обнаружил Колю в новом классе. Драки не получилось, Николай с первого дня стал выказывать ко мне особую доброжелательность, а среди незнакомого класса это было важно. Так мы и сошлись. Не до дружбы, но стали приятелями.
Коля жил в одном из трех трехблочных домов за райкомом (не помню в каком), и иногда мы сразу после школы шли к нему заниматься. Мелочь у Саркисова всегда водилась, в отличие от меня, правда, на ее траты он был скуповат. Но однажды решил шикануть — купить козинаки. Одна из точек продажи семечек находилась рядом с нашим маршрутом, к ней мы и пошли.
Колин папа был дальнобойщиком, а мама — домохозяйкой, книгами и учебой не интересовался, поэтому в общении он был прост и односложен.
— Сикимяки, — обратился Саркисов к пожилой женщине, протягивая 20 копеек.
Мы с теткой вылупились на моего приятеля, я — с ужасом, она — выйдя из полусонного состояния.
— Си-ки-мя-ки, — по слогам произнес Коля указывая на брикет с края мешка с семечками.
Я попытался одернуть товарища, шепча: "Козинаки! Козинаки, дурак!", но тот как будто не слышал. Видимо, в голове что-то заклинило.
Женщина стала что-то говорить на азербайджанском языке. Не громко, но с ожесточением. То ли какие-то нравоучения, то ли пословицы. Из знакомых слов было только "ата" (папа), "ана" (мама) и однокоренные с колиными слова. Потом развернулась лицом к пятиэтажке, возле которой сидела, и крикнула что-то типа: "Ахмееед!". На первом этаже появилось заинтересованное лицо жильца, а потом и огромное тело в майке и с обильной черной растительностью.
Я понял, надо бежать, и стал тащить Колю в сторону школы. Ахмед оказался более прытким: перелез через перила, спрыгнул с балкона и схватил нас за шиворот.
— Чего хулиганите? — грозно спросил здоровяк.
— Сикимяки... — обиженным голосом пролепетал Саркисов, указывая на заветное лакомство. Потом резко вывернулся и рванул наутек.
Моя судьба решалась в диалоге между бабкой и ее сыном (предположительно). Речи я не понимал, но, судя по всему был оправдан, меня отпустили наградив напоследок оскорбительным тяпиком.
Такого я не прощал даже в детстве. Через пару лет, когда уже был достаточно быстрым, чтобы убежать от Ахмеда, я камнем разбил окно в той квартире.
Ну и нос Коле, но это уже сразу в тот же день.
На этом наши совместные занятия закончились. Как и приятельские отношения.