Тишина в квартире стояла такая плотная, что, казалось, ее можно было резать ножом, как тот самый черствый батон, оставшийся после поминок. Я сидела на кухне, глядя, как в чашке с остывшим чаем плавает одинокая чаинка. Она медленно кружилась, то опускаясь на дно, то всплывая, словно не могла решить, где ей место. Прямо как я сейчас. Прошло всего девять дней. Девять дней, как не стало папы. В коридоре до сих пор пахло его одеколоном «Шипр» и валокордином — въедливым, сладковато-мятным запахом болезни и старости, который не выветривался даже при открытых настежь форточках.
Мой муж, Сергей, сидел напротив. Он ковырял ногтем клеенку на столе, старательно избегая моего взгляда. Клеенка была старая, в мелкий желтый цветочек, с прожженным пятном у края — след от сигареты, которую папа забыл в пепельнице два года назад. Сергей знал, как мне дорог каждый сантиметр этого пространства, каждая трещинка на штукатурке, но сейчас он молчал, и это молчание давило мне на плечи тяжелее, чем гробовая крышка.
Дверь в кухню распахнулась, и на пороге возникла Тамара Ивановна. Свекровь была женщиной грузной, шумной, занимающей собой всё свободное пространство. Она только что закончила перемывать посуду после гостей — хотя я просила ее этого не делать — и теперь вытирала красные, распаренные руки о вафельное полотенце. Полотенце было серым от времени, с вышитым петухом, который уже давно потерял половину ниток из хвоста.
— Ну что, сидим? — громко спросила она, бросая полотенце на спинку стула. Звук ее голоса заставил меня вздрогнуть. Она отодвинула табуретку с противным скрежетом по линолеуму и уселась между мной и Сергеем. — Чай холодный уже, Ленка. Ты бы свежего заварила. Или налей мне того, что есть, горло пересохло.
Я молча подвинула к ней заварочный чайник. Носик был отколот. Папа разбил его в прошлом месяце, когда руки начали дрожать слишком сильно. Я не стала выбрасывать. Теперь я жалела, что не выбросила, потому что Тамара Ивановна посмотрела на скол с нескрываемым пренебрежением.
— Посуду менять надо, — заметила она, наливая заварку. Густая, темная жидкость полилась в чашку. — Примета плохая, из битого пить. Денег не будет. А их и так нет.
Она многозначительно посмотрела на сына. Сергей еще ниже опустил голову, изучая узор на клеенке с таким интересом, будто видел его впервые. Я чувствовала, как внутри начинает закипать раздражение — медленно, как вода в старом электрическом чайнике, который сначала долго шумит, прежде чем щелкнуть.
— Тамара Ивановна, давайте не будем о приметах, — тихо сказала я. Голос звучал хрипло, я почти не разговаривала сегодня. — У меня отец умер. Мне сейчас не до посуды.
— Так я и говорю, — она с громким хлюпаньем отпила чай, не поморщившись от его температуры. — Отец умер, царствие небесное, отмучился. А живым жить надо. Мы вот с Сережей пока ты там с гостями прощалась, в комнате посидели, поговорили. Дела-то не ждут.
Я перевела взгляд на мужа. Он дернул плечом, но глаз не поднял.
— О чем поговорили? — спросила я, сжимая чашку обеими руками. Керамика была холодной.
— О долгах, Лена, о долгах, — свекровь поставила чашку на блюдце с резким звоном. — У Сережи кредит висит. И машина требует ремонта, карданный вал, или что там, сынок? И у нас на даче крыша течет, шифер весь побило градом еще осенью. А цены сейчас видела какие? Сахар подорожал, гречка золотая стала.
— И? — я все еще не понимала, к чему она клонит. Или не хотела понимать. Я смотрела на ее лицо — полное, с крупными порами на носу, с нарисованными карандашом тонкими бровями, которые взлетели вверх в удивлении от моей недогадливости.
— Что «и»? — Тамара Ивановна подалась вперед, и запах ее духов «Красная Москва» смешался с запахом котлет, которые мы ели на поминках. — Квартира-то теперь свободна. Папашина твоя. Двушка, район хороший, метро рядом. Ремонт, конечно, советский, но стены крепкие, сталинка. Денег стоит прилично.
У меня перехватило дыхание. Я посмотрела на дверь в папину комнату. Она была прикрыта. Там, на тумбочке, все еще лежали его очки, кроссворд, недоразгаданный на третьей странице, и ингалятор. Там на спинке кресла висела его любимая кофта, растянутая на локтях.
— Вы предлагаете мне сдать квартиру? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы ног.
— Какое там сдать! — махнула рукой свекровь, словно отгоняя назойливую муху. — С квартирантами одни проблемы. То зальют кого, то мебель испортят, то платить перестанут. Нет, Лена. Продавать надо. Быстро продавать, пока рынок не рухнул. Сейчас самое время.
Я поставила чашку на стол. Руки дрожали, и чай выплеснулся на клеенку, растекаясь коричневой лужицей к локтю Сергея. Он отдернул руку, наконец посмотрел на меня. В его глазах я увидела страх. И что-то еще. Жадность? Надежду?
— Мам, подожди, — пробормотал он. — Лена еще не вступила в наследство. Полгода ждать надо.
— Ой, да брось ты! — перебила его мать. — Можно найти покупателя сейчас, задаток взять. Люди ищут, люди с деньгами на руках ходят. Оформим предварительный договор, пустим их жить, пусть ремонт начинают. А через полгода документы подпишете. Главное — деньги сейчас получить. Кредит гасить надо, проценты капают! Ты о муже подумала?
Она повернулась ко мне всем корпусом. Ее массивная грудь, обтянутая трикотажной кофтой с люрексом, нависла над столом.
— Я не буду продавать квартиру отца, — сказала я. Слова упали тяжело, как камни в воду.
Тамара Ивановна замерла. Ее глаза сузились, превратившись в две щелочки. Она медленно взяла сушку из вазочки, разломила ее с сухим треском.
— Не будешь? — переспросила она вкрадчиво. — Это почему же? Солить ее будешь? Или сама туда переедешь, а мужа бросишь? Мы, слава богу, у меня живем, места всем хватает. Тесновато, конечно, но в тесноте, да не в обиде. А тут — капитал мертвым грузом лежит. Папаше твоему уже все равно, ему квартира не нужна, ему теперь два метра земли достаточно. А живым деньги нужны!
— Это память, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу. — Это мой дом. Я здесь выросла.
— Память! — фыркнула она, и крошки от сушки полетели на стол. — Память в сердце должна быть, а не в кирпичах. Ты эгоистка, Лена. Вот всегда знала — эгоистка. Сережа горбатится на заводе, света белого не видит, в долгах как в шелках, а она сидит на двух квартирах, как собака на сене. И сама не гам, и другому не дам.
Сергей вдруг оживился. Видимо, поддержка матери придала ему сил.
— Лен, ну правда, — начал он, голос его звучал просительно, но с ноткой раздражения. — Мама дело говорит. Зачем нам эта двушка? Коммуналку платить? Налог придет. А так продадим, кредит закроем, машину поменяем. Может, даже в Турцию съездим, ты же хотела на море. Отдохнем, нервы подлечим. Ты устала, я вижу.
Я смотрела на него и не узнавала. Мы прожили вместе пять лет. Пять лет я думала, что он добрый, мягкий, понимающий. Когда папа болел, Сергей иногда возил его в больницу. Правда, всегда вздыхал при этом и жаловался на пробки. А теперь он сидел здесь, на папиной кухне, пил папин чай и делил шкуру, даже не дождавшись, пока остынет тело.
— В Турцию? — переспросила я шепотом. — Ты хочешь продать отцовскую квартиру, чтобы поехать в Турцию?
— Ну не только! — воскликнул он. — Машину обновить. И маме на даче помочь. Ты же знаешь, у нее спина больная, ей нельзя ведра таскать, нужно водопровод провести.
— Вот именно! — подхватила Тамара Ивановна. — Я всю жизнь на вас положила, растила Сережу одна, ночей не спала. А теперь, когда старость пришла, даже помощи не дождешься. У невестки наследство свалилось, богачкой стала, а свекровь пусть с гнилой крышей живет. Стыдно, Лена. Стыдно должно быть.
Она вытащила из кармана носовой платок и демонстративно промокнула сухие глаза. Этот спектакль я видела сотни раз. Обычно он заканчивался тем, что я извинялась и делала то, что она хочет. Но сегодня что-то сломалось. Может, та чаинка на дне чашки наконец утонула.
Я встала. Стул скрипнул. Я подошла к окну. За стеклом был серый вечер, фонарь мигал, освещая грязный снег на детской площадке. Там, на этой площадке, папа учил меня кататься на велосипеде. Я помнила его руки — большие, теплые, надежные. «Не бойся, Ленка, я держу», — говорил он. Сейчас меня никто не держал.
— Уходите, — сказала я, не оборачиваясь.
За спиной повисла пауза.
— Что? — переспросил Сергей.
— Уходите оба. Сейчас же. В свою квартиру, где вам тесно, но не в обиде.
— Ты что, гонишь нас? — голос Тамары Ивановны взвизгнул, переходя на ультразвук. — Сережа, ты слышишь? Она мать твою гонит! Из-за бетона, из-за стен! Вот она, благодарность! Я же говорила тебе, сынок, не пара она тебе, ох не пара! Голодраная была, а теперь царевна!
— Лена, успокойся, — Сергей подошел ко мне, попытался положить руку на плечо. Я дернулась, как от удара током.
— Не трогай меня. Собирайтесь и уходите. Я останусь здесь. Сегодня, завтра и сколько захочу.
— Да ты в своем уме? — муж начал злиться. Его лицо пошло красными пятнами. — Это и моя семья тоже! Мы должны решать вместе! Бюджет общий!
— Бюджет общий, а отец — мой, — отрезала я. — И квартира — моя. Не наша. Моя. И я не продам ее, чтобы закрыть твои кредиты на айфоны и игровые приставки. И не продам ее ради крыши на даче твоей мамы, где мне даже грядку не разрешали посадить, потому что я «не так копаю».
Тамара Ивановна вскочила, опрокинув стул. Грохот ударил по ушам.
— Ноги моей здесь больше не будет! — заорала она, натягивая кофту. — Прокляну! Сережа, пошли! Пусть сидит тут одна, в своем склепе! Посмотрим, как она без мужика запоет, когда кран потечет или розетка заискрит!
Сергей стоял в нерешительности, переводя взгляд с меня на мать.
— Лен, ну не дури, — прошипел он. — Мама давление имеет, ей волноваться нельзя. Извинись и давай обсудим спокойно.
— Ключи, — сказала я, протягивая руку ладонью вверх. — Ключи от этой квартиры положи на стол.
Он смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Потом медленно, с неохотой, достал из кармана джинсов связку. Звякнул металл о клеенку. Ключ с брелоком в виде маленькой машинки — подарок папы ему на 23 февраля. Папа тогда сказал: «Чтоб ездил аккуратно, зятек».
— Ты пожалеешь, — бросил Сергей. — Ты приползешь еще.
— Пошли, сынок! — Тамара Ивановна уже стояла в коридоре, гремя вешалками. — Не унижайся перед ней! Пусть гниет тут со своим наследством!
Они вышли. Хлопнула входная дверь, так сильно, что задребезжали стекла в серванте. Посыпалась штукатурка с потолка — маленькая белая пыль, оседающая на пол.
Я осталась одна. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Не тягучей и страшной, а звенящей и холодной. Я подошла к столу, взяла ключи. Металл нагрелся от тепла тела Сергея, но быстро остывал в моей руке.
Я взяла тряпку и начала вытирать пролитый чай. Желтые цветы на клеенке снова стали яркими. Я терла долго, с остервенением, пока пальцы не побелели. Потом помыла чашки. Две штуки. Свою и Тамары Ивановны. Ее чашку я мыла особенно тщательно, с содой, смывая даже невидимые следы ее помады с ободка. А потом, подумав секунду, открыла мусорное ведро и бросила чашку туда. Глухой стук.
Я выключила свет на кухне и пошла в папину комнату. Там было темно, только свет уличного фонаря чертил на полу косые полосы. Я села в его старое кресло. Оно скрипнуло, принимая меня в свои объятия, как делало это последние тридцать лет. Я погладила подлокотники, где ткань протерлась до основания.
Мне было страшно. Я не знала, как буду платить за квартиру одна. Я не знала, вернется ли Сергей. Скорее всего, через пару дней он придет мириться, подталкиваемый матерью, с новыми аргументами и уговорами. Но я знала одно: прямо сейчас, в эту минуту, я никому ничего не должна.
Я вдохнула запах старых книг и пыли. Это был запах моего дома. И я не собиралась его продавать. Даже если придется есть одну гречку. Ту самую, которая, по словам свекрови, стала золотой.