— Ты мне, Олюшка, не звони пока. Там, на объекте, связь — одно название. Вышки падают, медведи провода грызут.
Витя хохотнул, застёгивая молнию на пухлом чемодане.
— Я сам наберу, как до цивилизации доберусь.
Он поцеловал меня в лоб — дежурно, сухо, как прикладываются к образу перед выходом из дома, чтобы день задался. Я поправила ему шарф.
— Береги себя, Вить. И носки шерстяные надевай, там же минус тридцать обещают.
— Надеваю, надеваю. Всё, побежал. Такси ждёт.
Дверь хлопнула. Я осталась в коридоре одна, вдыхая запах его одеколона.
Три года эти командировки кормят нас и одевают. Но как же тоскливо провожать его в эту стылую неизвестность.
Я пошла на кухню ставить чайник.
Хотелось посидеть в тишине, наслаждаясь тем, что в ближайшие две недели не нужно готовить ужины из трёх блюд и гладить рубашки.
Но тишина продлилась ровно пять минут.
В дверь позвонили. Настойчиво, длинно, с противным дребезжанием.
Я глянула в глазок.
На площадке стояла Валентина Ивановна, наша соседка снизу. Та самая «баба Валя», вечная головная боль всего подъезда. То мы топаем, то воду льём громко, то половик у двери лежит не по правилам.
Я нехотя повернула защёлку.
— Валентина Ивановна, если вы насчёт стиральной машинки, то я её запущу только днём, честное слово...
Соседка не слушала. Она вошла в прихожую по-хозяйски, отодвинув меня плечом.
В руках у неё была не квитанция и не пустая сольница, а потрёпанная школьная тетрадка в клеточку. Такую сейчас и за двенадцать рублей не везде купишь — бумага серая, обложка зелёная, унылая.
— Закрой дверь, Оля. Дует, — скомандовала она своим скрипучим голосом.
— И чайник выключай. Разговор есть. Не про машинку.
Она прошла на кухню, шаркая стоптанными тапками, и села на табурет. Тот самый, на котором пять минут назад сидел мой «командировочный» муж.
— Сядь, — кивнула она на стул.
— И сними розовые очки, они тебе переносицу давят.
Я застыла с полотенцем в руках.
— Вы о чём вообще? У меня муж уехал, мне на работу собираться надо...
— Уехал, говоришь? В Сургут? — баба Валя усмехнулась так, что по спине пробежал холодок.
Она положила тетрадку на стол и прижала её узловатой ладонью.
— А я вот думаю, что Сургут у него гораздо ближе. Метров пятнадцать отсюда.
— Что вы несёте? — я почувствовала, как внутри поднимается раздражение.
— Какое ваше дело, где мой муж работает?
— Моё дело маленькое. Пенсионерское. Сижу на лавочке, воздухом дышу, за порядком бдю. А у твоего Виктора график интересный. Пиши, Оля. Или запоминай.
Она послюнявила палец и раскрыла тетрадь. Страницы были исписаны химическим карандашом, почерк крупный, с нажимом.
— Вторник, пятое число. Четырнадцать ноль-ноль. Зашёл в третий подъезд дома через дорогу. Пакет синий, из магазина. Вышел в восемнадцать тридцать. Без пакета. Довольный.
— Ерунда какая-то. — Я спрятала руки в карманы халата, чтобы скрыть дрожь.
— Он во вторник на объекте был...
— Четверг, седьмое число, — перебила она, не поднимая глаз.
— Десять утра. Машина ваша, серая, номер 567? Стояла там же. Он вышел с дамочкой. Светленькая такая, вертлявая. В пуховике белом. Сели, уехали. Вернулись через два часа.
— Прекратите! — я вскочила.
— Вы просто сплетница! Вам заняться нечем, вот вы и следите за людьми! Витя меня любит, мы пятнадцать лет вместе! Уходите немедленно!
Валентина Ивановна посмотрела на меня неожиданно спокойно. В её выцветших глазах не было злорадства, только усталая жалость.
— Слепой жить проще, я знаю, — сказала она тихо.
— Сама такой была. Муж по «вахтам» ездил, а я ему пироги пекла. Пока добрые люди носом не ткнули.
Она полезла в карман необъятного вязаного кардигана и достала древний кнопочный телефон. Экран был мутный, в царапинах.
— На вот. Зрение у меня, может, и садится, но камера тут, внук говорил, хорошая.
Я не хотела смотреть. Я хотела вышвырнуть её вон, захлопнуть дверь и включить сериал. Но пальцы сами потянулись к телефону.
Улика в пикселях
На маленьком экране в ряби я увидела знакомую фигуру.
Куртка. Та самая, которую мы покупали со скидкой месяц назад. Шарф, который я поправляла пять минут назад.
Он стоял на балконе второго этажа соседнего дома и курил. Рядом, облокотившись на перила, стояла женщина в белом.
Дата снимка — вчерашний вечер.
А вчера он сказал мне, что задержится в гараже, колёса подкачать перед дорогой.
— Тут же не разглядеть ничего, — сказала я, но телефон из рук не выпустила.
— Куртка популярная...
— Ну да, — кивнула баба Валя.
— И машина у него популярная. И походка.
Она тяжело поднялась с табурета.
— Иди, Оля. Прогуляйся. Посмотри как он машину-то угнал в Сургут. В соседнем дворе она стоит, за трансформаторной будкой. Спрятал, горе-стратег.
Я молча накинула пуховик прямо на домашний халат. Ноги всунула в сапоги, даже не застегнув молнии.
— Ключи возьми, — буркнула соседка мне в спину.
— Я тут посижу, чай допью.
На улице было сыро и серо. Обычное ноябрьское утро. Люди спешили на работу, дворники шкрябали лопатами по асфальту. Мир был таким же, как вчера, только я в нём стала лишней.
Я шла к соседнему дому, не чувствуя холода.
Третий подъезд. Двор заставлен машинами. Я обходила их, вглядываясь в номера.
За трансформаторной будкой, в тупике, где обычно никто не паркуется из-за мусорных баков, стояла она.
Наша серая «ласточка».
Я подошла ближе, надеясь на чудо. Может, номера похожи? Может, двойник?
Но на заднем бампере белела длинная царапина — след от неудачной парковки на даче прошлым летом. Витя тогда так ругался, а я расстраивалась, что испортила машину.
«Ничего, Олечка, — говорил он тогда.
— Железо починим, главное, мы вместе».
Я провела пальцем по шершавой царапине. Холодный металл обжёг кожу.
Вот он какой, Сургут. С видом на мои окна.
Внутри что-то щёлкнуло. Не было слёз, не было желания кричать или бить стёкла. Вместо пришла звенящая ясность.
Он не уехал.
Он сейчас там, на втором этаже, пьёт кофе с «вертлявой в белом», уверенный, что я, верная жена, жду его звонка.
Я развернулась и пошла домой. Шаг стал твёрдым.
План созрел мгновенно.
Баба Валя сидела на кухне ровно так же, как я её оставила. Руки на коленях, спина прямая, взгляд устремлён в окно.
Только чай в чашке остыл, покрывшись тонкой плёнкой.
— Убедилась? — спросила она, не поворачивая головы.
— Убедилась.
Я стянула сапоги, даже не наклоняясь. Дыхание было ровным, но внутри, в груди, будто провернули ледяной нож.
— Вы правы были, Валентина Ивановна. Каждое слово — правда.
Я села рядом. Тетрадь в клеточку всё ещё лежала на столе — зелёная, копеечная, не хорошая.
Теперь она казалась мне самым важным документом в жизни. Важнее паспорта, важнее свидетельства о браке.
— Что делать будешь? — соседка посмотрела на меня.
— Пойдёшь волосы ей драть? Не советую. Она молодая, увёртливая. А Витька твой трус, сбежит через балкон, только пятки засверкают.
— Нет, — я покачала головой.
— Бегать за ними много чести. Я замки поменяю. Прямо сейчас.
— Дело, — одобрительно кивнула баба Валя.
— У меня мастер знакомый есть, рукастый. И не болтливый. Звони. Номер продиктую.
Следующие три дня прошли как в тумане, но туман этот был рабочим, деятельным. Я не плакала. Слёзы — это для тех, у кого есть надежда. У меня её не осталось, было только желание отмыться.
Вещи на выход
Я собрала его вещи.
Не всё подряд, а только то, без чего его «командировка» станет невыносимой. Любимые джинсы, тот самый свитер, ноутбук, зарядки, бритву.
Уложила всё это в старый, потёртый чемодан — не в тот красивый, с которым он уехал к «Люське», а в наш, «дачный», с заедающей молнией.
Чемодан я выставила на лестничную площадку.
Замок мастер поменял за час. Стальная дверь захлопнулась с новым, незнакомым звуком — глухим и тяжёлым, как точка в конце предложения.
В среду вечером, ровно по расписанию из тетрадки бабы Вали («обычно возвращается к ужину, поесть домашнего»), в дверь поскреблись.
Сначала — привычным движением ключа. Потом настойчивее. Потом я услышала удивлённое ворчание и звонок.
Я подошла к двери, но не открыла. Смотрела в глазок.
Витя стоял на площадке, растерянный, с тем самым пухлым чемоданом «из Сургута». Он толкал дверь плечом, снова и снова тыкал ключом в скважину.
— Оль! Оля, ты дома? — голос звучал глухо через металл.
— Что с замком? Заело что ли? Открой, я приехал!
Я прижалась лбом к холодной двери.
— Ключ не подходит, Витя, — сказала я громко и чётко.
— Потому что это больше не твой дом.
За дверью повисла тишина. Такая плотная, что я слышала, как гудит лампочка в подъезде.
— Ты чего, мать? Обиделась? Я же звонил, просто сеть не ловила... Я рыбы привёз, муксуна! Открой, не дури!
— Рыбу оставь себе. И Люське привет передавай. Из третьего подъезда.
Снова тишина. На этот раз — испуганная.
Я видела в глазок, как вытянулось его лицо. Как бегают глазки — от чемодана, сиротливо стоящего у мусоропровода, к двери соседки, и обратно.
Он понял. Всё понял мгновенно.
— Оля, это бред какой-то! Кто тебе наплёл? Это бабка снизу, да? Старая карга, она же из ума выжила! Оля!
Он начал колотить в дверь кулаком.
— Уходи, Витя, — сказала я устало.
— Или я вызову наряд. Скажу, что ломится посторонний. И баба Валя подтвердит. У неё всё записано. И фото есть. На балконе. В той самой куртке.
Удары прекратились. Я услышала тяжёлый вздох, потом звук передвигаемого чемодана.
— Ну и глупо, — зло бросил он напоследок.
— Кому ты нужна в свои сорок пять?
Шаги затихли на лестнице. Лифт загудел и уехал вниз.
Я сползла по двери на пол. И вот тут, всё-таки, заплакала. Не от горя, а от облегчения. Будто вскрыли. Больно, неприятно, но теперь точно заживёт.
Торт для агента
Через неделю мы пили чай у меня на кухне.
На столе стоял торт «Птичье молоко» — тот самый, магазинный, потому что печь у меня пока не было настроения.
Но баба Валя ела его с аппетитом, запивая крепким чаем из блюдца.
— Хороший торт, — сказала она, слизав крем с губы.
— Свежий.
— Спасибо вам, Валентина Ивановна, — сказала я, глядя на её морщинистые руки, которые так ловко управлялись с чашкой.
— Если бы не вы... Я бы так и ждала его с вахты. Носки бы вязала.
— Да брось ты, — отмахнулась она.
— Женская солидарность. Мы ж как на передовой, Оля. Либо ты ситуацию держишь, либо она тебя.
Она полезла в карман и достала свою тетрадку.
— Кстати, насчёт третьего этажа... Люська-то его вчера выгнала. Слышимость у них там хорошая, скандалили знатно. Орал он, что чемодан потерял, а она ему — что он приживала. Так что твой «командировочный» теперь, поди, к матери в Саратов поедет.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время — искренне, легко.
— Ну и скатертью дорога.
Мы допили чай. За окном падал первый настоящий снег, укрывая двор, машины и ту самую лавочку у подъезда, где, как оказалось, решаются судьбы.
Я посмотрела на свою спасительницу. Вредная, любопытная, вездесущая соседка. Но сейчас она казалась мне самым близким человеком в этом огромном городе.
— А вы, Валентина Ивановна, заходите почаще, — сказала я.
— У меня ещё полторта осталось.
Она хитро прищурилась:
— Зайду. А ты пока замки смажь, а то новый-то, слышу, скрипит уже. Непорядок.
Я закрыла за ней дверь и улыбнулась. Мой тыл был под надёжным присмотром.
И пусть кто-то скажет, что соседи — это зло. Иногда худший враг неверного мужа — это не жена, а пенсионерка у подъезда, которой просто «нечего делать».
А у вас есть такая «баба Валя», которую вы терпеть не могли, а она оказалась единственным честным человеком?
Девочки, подписывайтесь, у нас тут не только про обаманы, но и про то, как выходить из них с гордо поднятой головой.
История красивая, но давайте начистоту: хотите оказаться на месте Оли? Чтобы какая-то баба Валя решала вашу судьбу?