Это была обычная электричка… ну почти.
Вагон электрички стремительно пустел — люди выходили на своих остановках, спасаясь кто в тепло, кто в чай, кто просто от холода, который уже начал разговаривать голосами.
Когда за окном наступила такая тьма, что даже фонари решили «мы пас», в вагоне осталось только двое — я и мужчина напротив.
Мужчина был среднего возраста, но с лицом человека, который:
- либо видел тьму,
- либо работает на неё по совместительству.
На коленях у него лежала огромная сумка.
Такая огромная, что в неё спокойно помещалась бы вся моя тревожность за последние три года.
Он постоянно посматривал то в окно, то на меня, причём делал это так незаметно, что любой другой человек бы не заметил.
Но я заметил.
Потому что он делал это, не моргая, как человек, который давно забыл, что моргание — это функция.
Взгляд у него был странный — одновременно испуганный и пугающий.
Такой взгляд бывает у людей, которые:
- знают, что происходит,
- но очень не хотят объяснять.
Мне даже показалось, что напротив меня сидит маньяк.
Или псих.
Или, что хуже всего, человек, который собирается заговорить со мной в общественном транспорте.
Поэтому я решил встать и уйти.
Я пересел в другой конец вагона — подальше от странного мужика и поближе к двери, чтобы в случае чего можно было выпрыгнуть и сделать вид, что так и было задумано.
Но мужчина не перестал на меня смотреть.
Он повернул голову медленно, как старый поворотный механизм, и продолжил сверлить меня взглядом.
Так пристально, что у меня зародились мысли:
«Может, пора уйти отсюда вовсе. И из вагона. И из области. И вообще — сменить имя».
…и я сел. Но не напротив — я же не самоубийца.
Мужчина посмотрел на меня так, будто проверял, не светится ли у меня аура.
Потом кивнул — мол, молодец, правильно сел, не мешаешь полю тьмы циркулировать.
Он вздохнул, поправил свою огромную сумку, которая подозрительно звякнула, будто внутри лежали:
- инструменты,
- гайки,
- и возможно, чья‑то судьба.
— Вы меня боитесь? — повторил он, но уже спокойнее, как будто мы обсуждали не страх, а погоду.
— А что ты на меня постоянно смотришь? Я тебе что, картина? — буркнул я.
Он задумался.
Причём так глубоко, что я почти услышал, как у него в голове листают инструкции.
— Не стоит меня бояться. Если я не ошибаюсь, вы обычный человек. Да и я такой же. А ведь бывает и по‑разному.
Вот тут я и завис.
Потому что «бывает по‑разному» — это фраза, после которой обычно:
- либо показывают паспорт нечеловеческого образца,
- либо достают что‑то из сумки, что лучше бы там и оставалось,
- либо начинается лекция о том, что мир устроен не так, как мы думаем.
Я спросил, что он имеет в виду.
Он замешкался, отвернулся к окну и сделал вид, что изучает темноту за стеклом, будто там была афиша с расписанием тьмы.
Повисла пауза.
Такая плотная, что её можно было резать ножом.
Если бы нож у меня был.
А у него — я не был уверен.
Наконец он сказал:
— Я думаю, вы хороший человек. Поэтому… если вы сейчас отсюда не уйдёте, я могу вам кое‑что рассказать. Это важная информация для будущей жизни. Пока что она доступна только мне. Ну что… послушаете?
Ну конечно я послушаю.
Я же не идиот — если странный мужик в электричке предлагает важную информацию для будущей жизни, надо брать.
Мало ли, вдруг это скидка на проезд или инструкция, как пережить морозы.
Я подошёл ближе, сел сбоку — чтобы, если что, можно было резко встать и сделать вид, что я вообще просто мимо проходил.
Мужчина кивнул, будто я прошёл какой‑то тест.
И начал говорить…
— Меня зовут Дмитрий, — начал он, — и до недавнего времени я жил в своей деревне. Там родился, вырос… и вот теперь уехал навсегда.
Причина моего переезда начала подбираться ко мне пару месяцев назад.
Подкрадывалась тихо, как кот, который знает, что ты забыл закрыть холодильник.
Наша деревня была маленькая.
Очень маленькая.
Настолько маленькая, что если кто‑то чихал на одном конце, на другом уже говорили: «О, Петрович опять простыл».
Кроме меня — все пенсионеры.
Тишина, спокойствие, никаких гулянок.
Старики уже в восемь вечера лежали в кровати, как будто у них был договор с Морфеем на ранний приём.
А я — любитель побродить в одиночестве.
Выходил ночью, гулял по пустым улицам, наслаждался тишиной.
Никто не мешал.
Никто не спрашивал: «Ты куда?»
Никто не предлагал картошку.
И так было всегда.
Но однажды…
Иду я, значит, вдыхаю морозный воздух, наслаждаюсь темнотой, как нормальный человек, который не боится темноты, а просто уважает её.
Смотрю по сторонам — никого.
И вдруг…
Останавливаюсь.
Потому что во дворе заброшенного дома сидит человек.
Не привидение.
Не тень.
Не лось, который заблудился.
А самый обычный мужик лет сорока пяти.
Худой, как будто его всю жизнь кормили только обещаниями.
Сидит на скамейке и смотрит на меня.
Взгляд у него суровый, оценивающий… и такой мрачный, что даже фонарь рядом решил не загораться, чтобы не привлекать внимания.
Я, как культурный человек, поднимаю руку — мол, здравствуйте.
А он — ноль реакции.
Будто я не человек, а Wi‑Fi, который он не может поймать.
И вот я хочу подойти, спросить:
«Мужик, ты кто? Чего сидишь?»
Но внутри меня что‑то говорит:
НЕ НАДО.
НЕ ПОДХОДИ.
НЕ ТВОЙ КВЕСТ.
Я послушал.
Прошёл дальше.
Вернулся домой.
Закрыл дверь так, будто это могло остановить что угодно, кроме сквозняка.
Сел у окна, смотрю на тот двор.
Мужик уже ушёл внутрь избы.
А изба — заброшенная.
Последняя хозяйка, добрая старушка Лена, умерла лет десять назад.
Родственники дом бросили, как старый чайник, который жалко выбросить, но пользоваться уже нельзя.
И вот теперь — кто‑то там сидит.
Кто‑то заходит внутрь.
Кто‑то явно не спрашивал разрешения.
Ну и ладно.
Пёс бы с ним.
Пора спать.
Утром я, как нормальный человек, решил не вспоминать ночную встречу.
Мало ли — приснилось, показалось, или это был просто местный любитель сидеть в темноте и пугать прохожих.
В деревне такие встречаются.
Редко, но метко.
Вышел я в магазин — и тут вижу картину, которая для нашей деревни была настолько необычной, что даже вороны на проводах притихли.
К дому того самого мужика подъехала машина.
И не просто машина — а такая, которая обычно возит либо кирпичи, либо проблемы.
И выгружает она… строительные материалы.
Много.
Очень много.
Столько, что можно было построить:
- баню,
- сарай,
- ещё одну баню,
- и маленький филиал ада — если руки из нужного места.
И всё это — к тому самому человеку.
Но утром мне было уже не так страшно.
Солнце светит, люди ходят, собака соседская лает на всё подряд — атмосфера безопасная.
Поэтому я решил подойти.
— Добрый день, меня Дмитрий зовут, сосед ваш, — говорю, руку протягиваю.
И тут же убираю, потому что мужчина даже не подумал её пожать.
Он стоял ко мне боком, пересчитывал доски и выглядел так, будто доски были ему ближе, чем любые люди.
— А меня Егор, — отвечает, не поворачиваясь.
— Чтобы убрать дальнейшие вопросы: я купил этот дом. Буду строить. Заранее извиняюсь за шум. Придётся смириться. Всегда приходится. Ничего уж тут не поделаешь.
Сказал это таким тоном, будто он не дом купил, а вселенную.
— Я бывший строитель, если вам будет нужна какая‑нибудь помощь… — начал я, но он меня перебил, как будто у него была кнопка «молчать».
— Не нужна. Я инженер. Идите куда шли.
Сказал — и снова к доскам.
Будто я был не человек, а рекламная пауза.
Я хотел ему ответить уже на матерном языке, но как это обычно бывает, просто развернулся и пошёл в магазин.
Шёл и повторял про себя:
«Всё. Больше никогда с ним не поздороваюсь.
Ни за что.
Никогда.
Ну его».
Конечно, я тогда ещё не знал, что это был самый безобидный момент нашего знакомства.
Егор действительно что‑то начал строить.
Каждый день из его дома разлетались такие звуки, будто он:
- одновременно сверлил,
- стучал,
- пилил,
- и проводил ритуал вызова бога шурупов.
Работал он один.
Всегда внутри дома.
Снаружи — ни единой перемены.
Дом как был страшным, мрачным и слегка обиженным на жизнь — так и остался.
Прошло два месяца.
ДВА.
МЕСЯЦА.
И я уже начал задумываться:
«Что он там делает?
Строит?
Разбирает?
Или просто бьёт молотком по стене, чтобы создать видимость деятельности?»
Егор ни с кем не общался.
Ни «здравствуйте», ни «до свидания», ни даже «отойдите, вы мне тень на доски бросаете».
Просто работал.
Иногда выходил во двор, садился на ту же скамейку и смотрел в одну точку, как будто там был Wi‑Fi, который он пытался поймать силой мысли.
И вот однажды — тишина.
Абсолютная.
Такая, что даже ветер решил не шуметь, чтобы не мешать моменту.
Похоже, стройка завершилась.
И тут началось странное.
Утром я выглядываю в окно — и вижу Егора.
Но не того Егора, который два месяца разговаривал только с досками.
А нового, социально активного Егора.
Он ходил по деревне и стучал в дома.
СТУЧАЛ.
В ДВЕРИ.
Добровольно.
Он говорил с соседями.
Что‑то объяснял.
Кивал.
Улыбался.
Улыбался, Карл!
Обошёл все дома.
ВСЕ.
Кроме моего.
Вот тут я и понял:
либо он меня ненавидит,
либо я — единственный, кому он не хочет показывать, что он построил.
Я пошёл к соседке — она у нас как местный новостной портал, только без рекламы.
— Что он говорил? — спрашиваю.
— Новоселье сегодня, — отвечает. — Просил прийти. Настоятельно.
— А меня? — спрашиваю.
— А тебя нет.
И вот тут у меня внутри всё зачесалось.
Не потому что обидно.
А потому что если в деревне происходит что‑то странное, и тебя туда НЕ зовут — значит, там точно что‑то интересное.
В любом другом случае я бы не стал напрашиваться.
Но сейчас…
Сейчас я хотел увидеть, что он там построил.
Потому что дом снаружи не изменился.
А внутри, судя по звукам, он либо:
- построил лабораторию,
- открыл портал,
- или собрал гигантского деревянного робота.
И я решил:
вечером пойду.
Хоть через окно загляну.
Но пойду.
Семь часов вечера.
Соседи плетутся к дому Егора, как на бесплатную раздачу пирожков.
Я тоже приоделся — ну как приоделся, просто надел чистую куртку, чтобы не выглядеть человеком, которого не приглашали (хотя меня и правда не приглашали).
Подхожу.
Дверь приоткрыта.
Захожу.
И тут меня накрывает…
Не страх.
Не ужас.
А чистое, концентрированное «что за фигня?».
Внутри дома — инженерный сюрреализм
Комнат больше нет.
Вообще.
Все стены снесены, кроме наружных.
Теперь это одна огромная комната — как спортзал, только без спорта и с ощущением, что здесь проводили собрание тайного общества плотников‑мистиков.
Потолок…
Потолок был такой, будто Егор решил построить:
- паутину,
- лабиринт,
- и одновременно крышу для курятника.
Доски переплетались между собой, создавая зигзаги, которые лезли на стены, как будто пытались сбежать из дома.
Стены тоже были не лучше.
Вся поверхность — в квадратных ячейках.
В некоторых лежали деревянные шарики.
На шариках — рисунки.
Где‑то буквы.
Где‑то цифры.
Где‑то… что‑то такое, что можно увидеть только после трёх ночей без сна.
Посередине комнаты — треугольный столик.
На нём — скатерть.
И я чисто интуитивно понял:
под скатертью — то же самое, что на шариках.
Только хуже.
Соседи уже сидели за столиком, обсуждали это чудо инженерной мысли.
Кто‑то восхищался.
Кто‑то делал вид, что понимает.
Кто‑то просто пришёл ради еды.
И тут ко мне подходит Егор.
— Тебе здесь не место, — говорит он и оттесняет меня на улицу.
Причём так, будто я мешал ему держать баланс вселенной.
Но на его лице не было злости.
Не было раздражения.
Там было…
одолжение.
Как будто он говорил:
«Я тебе жизнь спасаю, дурень, а ты сопротивляешься».
— Тебе нужно уйти. И даже не уйти — уехать. Вовсе. Потом поймёшь. Спасибо скажешь.
И закрывает дверь.
Прямо перед носом.
Без объяснений.
Без «извини».
Без «мы тут просто проводим ритуал, ничего личного».
Я стою в шоке.
Не понимаю, что происходит.
И только вижу через окно, как мои соседи…
спокойно садятся за стол и начинают ужинать.
Как будто это обычный вечер.
Как будто ничего странного.
Как будто они не сидят в доме, который выглядит как дипломная работа по «инженерии тьмы».
Я устроил себе ужин.
Бутылочка, закуска, окно — всё как положено человеку, которого не позвали на новоселье, но который всё равно хочет знать, что там происходит.
Первый час — соседи веселятся.
Второй час — соседи веселятся ещё громче.
Я начинаю клевать носом, потому что веселье через окно — это как смотреть телевизор без звука.
И тут…
Свет в доме инженера меняется.
С жёлтого — на зелёный.
Не просто зелёный, а такой, будто внутри дома включили гигантский огурец.
Я даже слегка протрезвел.
Потому что если свет меняется на зелёный — это либо:
- дискотека,
- аварийный режим,
- или инженер тьмы нажал не ту кнопку.
Окно дрожит.
Подоконник дрожит.
Стена дрожит.
Я тоже дрожу, но это уже по личным причинам.
Звук появляется такой, будто:
- землю рвут,
- провода поют,
- и кто‑то пытается включить миксер в аду.
Свет пульсирует.
Звук усиливается.
И тут…
Из‑за горизонта поднимается тьма.
Не обычная тьма, а такая, которая выглядит, будто кто‑то решил сварить облако, но забыл выключить плиту.
Чёрный дым.
Зелёные прожилки.
Вся конструкция похожа на гигантский мешок мусора, который кто‑то надул и отпустил.
Я присел.
Не потому что устал — просто ноги решили, что стоять при таком раскладе не обязательно.
И тут это нечто меняется.
Становится выше.
Темнее.
Зелёные прожилки исчезают, будто кто‑то выключил подсветку.
И я вижу…
Очертания человека.
Тело.
Плечи.
Руки.
Голова.
И оно идёт к деревне.
Быстро.
Очень быстро.
Так быстро, будто у него шаг — километр.
Гудение усиливается.
Вибрация тоже.
Но слышу её только я.
Соседи — сидят.
Инженер — сидит.
Никто даже не выглядывает.
Как будто это обычный вечер.
Как будто гигантский тёмный великан — это просто местный почтальон, который слегка перерос должность.
И вот чудовище подходит ближе.
И…
Егор выходит из дома.
Просто выходит.
Закрывает дверь.
Смотрит на то, что стоит посреди улицы — на гигантскую дымную фигуру, которая выглядит так, будто земля решила вырастить себе человека.
И без единой эмоции разворачивается и идёт к остановке.
Как будто опоздал на автобус.
Как будто четырёхметровый дымный великан — это просто сосед, который опять вышел без шапки.
А я стою и пытаюсь смотреть и на Егора, и на это…
Это «нечто», которое, по идее, должно было быть в учебниках по «чему‑то очень неправильному».
Рядом с домом инженера стоит фигура.
Чёрная.
Дымная.
Метра четыре ростом.
Но видно только руки и голову — всё остальное где‑то под землёй, будто он там прописан.
Глаза — тускло‑зелёные.
Смотрит на дом Егора так, будто проверяет:
«Ну что, готов?»
И тут оно поднимает руку.
ШЕСТЬ пальцев.
ШЕСТЬ.
Как будто кто‑то переборщил с настройками персонажа.
Рука превращается в шар.
Шар — в щупальца.
Щупальца — в облако дыма.
И это облако падает на дом инженера.
Дом исчезает.
Просто — тьма.
Как будто кто‑то нажал «выключить дом».
Тишина такая, что даже мыши решили не шуршать.
Я уже мысленно попрощался с соседями.
Подумал:
«Ну всё. Теперь моя очередь. Сейчас придёт, спросит паспорт и заберёт».
Но нет.
Нечто замирает.
Тускнеет.
Становится прозрачным.
И исчезает.
Дом Егора — стоит.
Как стоял.
Как будто ничего не было.
Как будто великан просто пришёл, проверил счётчик и ушёл.
А соседи…
СОСЕДИ!
Выходят из дома.
Спокойно.
Разбретаются по деревне.
Даже дверь не закрыли — будто были на обычном чаепитии, а не внутри инженерного портала.
Я стою, смотрю на всё это и думаю:
«Ну всё. Паленка. Точно паленка. Надо вылить».
И вылил.
Прямо в раковину.
С чувством, что спасаю свою психику.
Сел на кухне.
Смотрю в одну точку.
Думаю.
И буду думать до утра.
Потому что история — ещё не закончилась.
Егора я больше не увидел.
Не вернулся.
Дверь его дома — открыта настежь, как будто он вышел на минутку за хлебом и забыл, что его унесло в неизвестность.
Но вот кто появился — так это мои соседи.
И не просто появились, а ожили.
Причём ожили так бодро, что я даже почувствовал себя слегка неполноценным.
Петрович — тот самый, который три года говорил «потом починю» — взял инструменты и пошёл чинить забор.
Ивановна — которой обычно нужно было 15 минут, чтобы встать со стула — пошла в магазин так быстро, будто там раздавали бесплатные пенсии.
Тимофеич — который вчера передвигался со скоростью улитки на больничном — бодро направился к остановке.
Я вышел из дома, пошёл за ним — и еле догнал.
Еле.
Тимофеича.
Который раньше ходил так, будто у него ноги были в режиме энергосбережения.
— Тимофеич, погоди, ты куда это? — спрашиваю, отдышавшись.
— Что куда? — спрашивает он, искренне удивляясь, будто я спросил его, почему небо синее.
— В город хочу съездить. К родственникам. Так же люди делают. Верно.
Говорит он это таким тоном, будто объясняет мне азы человеческого поведения.
— Как вчера новоселье прошло? Всё нормально было? — спрашиваю я, игнорируя его философию.
— Да, хорошо погуляли, жаль тебя не было, — отвечает он…
И тут замирает.
Прямо вот так — застыл.
Как будто у него в голове загрузился новый патч.
— А тебя же действительно не было, — говорит он, уставившись на меня.
И на его лице появляется…
Что‑то странное.
Слегка отвращение.
Слегка ярость.
Слегка «ты мне теперь не нравишься, потому что ты не участвовал в нашем тёмном тимбилдинге».
— Слушай, ты сегодня вечером ко мне зайди. Поговорить надо.
И тут подъезжает автобус.
Мы стоим в тишине.
И я случайно смотрю в окно автобуса.
И вижу отражение.
Я — нормальный.
Тимофеич — стоит рядом.
Но его лицо…
Лицо Тимофеича в отражении — не такое, как в реальности.
Половина лица — висит, как старая маска, которую забыли снять после Хэллоуина.
Вторая половина — без кожи.
Просто кости.
Как будто кто‑то решил сэкономить на текстурах.
Я отхожу назад.
— Зайду, обязательно, — говорю я, стараясь не выдать, что мои колени уже подали заявление на увольнение.
Тимофеич садится в автобус.
Автобус уезжает.
Я жду секунду.
Две.
Три.
И потом бегу домой так, будто за мной гонится налоговая.
Собираю самое необходимое в пакет — чтобы никто не понял, что я сбегаю.
Пакет выглядит так, будто я иду на пикник, а не спасаю свою душу.
Возвращаюсь на остановку.
Жду следующий автобус.
Потому что уехать раньше — лучше, чем зайти вечером к человеку, который только что понял, что меня вчера не было на новоселье.
Мы едем дальше.
Я уже пропустил свою остановку, но меня это вообще не волнует — после вчерашнего я бы и до Владивостока доехал, лишь бы подальше от Тимофеича с лицом «маска‑на‑костях».
Смотрю в окно.
В отражении — я.
И Дмитрий.
И, слава всем силам света, у Дмитрия лицо нормальное.
Не висит.
Не трещит.
Не переливается зелёным.
Я выдыхаю.
Живой.
Настоящий.
Не заменённый.
Дмитрий смотрит вперёд и говорит:
— Вот что я смог понять. Инженер этот… он замешан в слишком тёмных делах. Работает вместе с самой тьмой. Возможно, по её велению построил что‑то в своём доме. Собрал всех. И затем пришла тьма.
Говорит он это так спокойно, будто рассказывает, как сосед построил баню.
Я слушаю.
И чем дальше он говорит, тем больше понимаю:
я не хочу знать, но уже знаю.
— Я не знаю, что случилось в том доме, — продолжает Дмитрий, — но мне кажется, тьма не растворилась. Она вселилась в моих соседей.
Он говорит это без пафоса.
Просто констатирует факт, как будто говорит:
«Картошка в этом году не уродилась».
— Для чего? — размышляет он. — Может, чтобы быть среди нас. Может, чтобы забирать куда‑то. Или… заражать. Чтобы заменить каждого. И чтобы никто не заметил до определённого момента.
Я сглатываю.
Потому что это звучит как план.
И не наш.
— Но меня инженер тьмы пощадил, — говорит Дмитрий. — Может, потому что я молодой. Может, потому что не подошёл по параметрам. Может, потому что ему лень было.
Он пожимает плечами.
— Зато я знаю другое. Мои «соседи» сейчас ходят среди людей. И никто не знает, что они уже не они. И инженер этот… он поехал дальше. Чтобы построить ещё что‑нибудь. Что‑то ужасное для нас. Но прекрасное для тех, кого тут быть не должно.
Он замолкает.
Электричка стучит колёсами.
За окном — ночь.
И я впервые в жизни рад, что еду куда угодно, лишь бы не обратно.
С той самой поездки прошло несколько лет.
Я жил спокойно, как человек, который решил:
«Ну да, было странно, но, наверное, мне просто показалось. Или водка была не та».
Я не особо верил в то, что среди нас ходят те, кого быть не должно.
И что существует какой‑то инженер тьмы, который строит… ну… это.
Жил себе, работал, ел, спал — обычная жизнь.
До сегодняшнего вечера.
Сегодня я, как дурак, решил почитать интернет.
И наткнулся на историю.
В истории говорилось, что некий инженер по имени Егор приехал в деревню, купил домик и построил там… что‑то.
Что‑то такое, что после постройки в доме поселилось нечто, и это нечто было не из нашего мира.
В итоге деревню пришлось переселить.
Полностью.
Потому что жить рядом с «нечто» — удовольствие сомнительное.
Я читаю и думаю:
«Ну надо же, совпадение. Имя такое же. Профессия такая же. Поведение такое же. Хм…»
Листаю дальше — и нахожу вторую историю.
Опять инженер.
Опять Егор.
Опять деревня.
Опять домик.
Только в этот раз он построил что‑то настолько безумное, что дом… исчез.
Стал невидимым.
Как будто его кто‑то выключил из реальности.
А внутри поселились какие‑то твари.
Твари, которые, судя по описанию, выглядели так, будто их рисовал человек, который никогда не видел животных, но очень старался.
Между этими историями — десятки лет.
Разные авторы.
Разные деревни.
Разные регионы.
И тут у меня в голове появляется мысль, от которой я сам себе не рад:
«А что, если это не выдумка?
Что, если инженер тьмы — реальный?
И он просто… перемещается во времени?
Строит что‑то ужасное для тьмы, а тьма — в ответ делает своё?»
Я сижу, читаю, и чувствую, как по спине пробегает холодок.
Не от страха — от понимания.
Понимания, что если это правда…
То мы все живём в мире, где где‑то ходит человек с сумкой, который может построить дом, после которого деревня исчезнет, а соседи станут слишком бодрыми.
И что‑то мне стало немного страшно за нас всех.
Но по‑деревенски, спокойно, без паники.
Так, знаешь…
«Ну да, инженер тьмы существует. Ну и ладно. Лишь бы к нам не приехал».