Свадьба Марины и Олега должна была стать самым счастливым днем в ее жизни, но стала днем, когда она впервые услышала слова, от которых кровь застыла в жилах. Антонина Петровна, статная женщина с тяжелым взглядом и поджатыми губами, не скрывала своей неприязни. Когда пришло время поздравлений, она не желала молодым счастья. Она встала, поправила дорогую шаль и, глядя Марине прямо в глаза, отчетливо произнесла: «Не будет тебе в этом доме места, девка. Сквозь слезы умываться будешь, пока сама не уйдешь. Проклинаю тот день, когда мой сын тебя встретил».
Гости за столом замерли. Музыка смолкла. Олег, покраснев от стыда, пытался усадить мать на место, но та лишь гордо вскинула подбородок и вышла из зала, оставив после себя шлейф тяжелого парфюма и ледяную пустоту.
Прошло пять лет. Марина и Олег построили свою жизнь вопреки всему. Они купили уютную квартиру в пригороде — светлую, с панорамными окнами и большой кухней, о которой Марина всегда мечтала. О свекрови старались не вспоминать. Антонина Петровна жила в своем старом родовом доме в деревне, общаясь с сыном лишь короткими, сухими звонками раз в месяц. Она ни разу не навестила их, не поздравила с рождением дочки и продолжала игнорировать существование невестки.
Марина научилась жить с этим. Ее жизнь была наполнена заботами о маленькой дочке Полинке, работой дизайнером на фрилансе и тихими вечерами с мужем. Но в то утро, в Прощенное воскресенье, привычный ритм был нарушен.
Звонок в дверь раздался рано. Марина, накинув халат, пошла открывать, думая, что это соседка за солью. На пороге стояла женщина, которую она едва узнала.
От былой стати Антонины Петровны не осталось и следа. Она выглядела постаревшей на двадцать лет. Серое пальто в пятнах, помятый платок, а в руках — старая икона в серебряном окладе. Глаза свекрови были красными от слез, лицо опухло.
— Мариночка... — голос ее сорвался на хрип. — Доченька...
Марина застыла, схватившись за дверную ручку. Сердце забилось где-то в горле. В голове всплыли те самые проклятия на свадьбе.
— Антонина Петровна? Что случилось? Где Олег? — Марина оглянулась, ища мужа, но тот еще спал после ночной смены.
Свекровь вдруг рухнула на колени прямо на лестничной клетке. Икона прижата к груди, плечи сотрясаются в рыданиях.
— Прости меня, дуру старую! Прости, ради Христа! — завыла она, привлекая внимание соседей. — Всю жизнь злобу в сердце несла, а теперь Господь глаза открыл. Ночью сон видела, страшный... Будто я в темноте, а ты мне руку протягиваешь. Поняла я, что нет у меня никого ближе вас. Прости, если сможешь!
Марина растерялась. Она всегда была человеком мягким, отходчивым. Вид этой некогда гордой женщины, униженно просящей прощения в день, когда полагается прощать, выбил почву у нее из-под ног.
— Встаньте, ну что вы... Проходите в дом, — Марина потянула свекровь за рукав, помогая подняться. — Нельзя же так, на лестнице.
Антонина Петровна вошла в квартиру, озираясь по сторонам. Она бережно поставила икону на комод в прихожей и снова принялась вытирать слезы краем платка.
— Олежа спит? Не буди его, пусть отдыхает, — прошептала она, и в этом шепоте Марине послышалась такая непривычная, почти материнская забота. — Я ведь только повиниться пришла. Думала, выгонишь ты меня, и поделом бы было.
— Чай пить будете? — спросила Марина, все еще не веря в происходящее. — Я сейчас поставлю.
На кухне Антонина Петровна сидела тихо, скрестив руки на коленях. Она с восхищением смотрела, как Марина ловко разливает чай, как достает печенье.
— Какая же ты хозяйка, — вздохнула свекровь. — А я-то... старая ведьма. Только сейчас поняла, какую семью сын создал.
Когда проснулся Олег, он не поверил своим глазам. Увидев мать на кухне, мирно беседующую с женой, он замер в дверях.
— Мама? Ты как здесь?
— К вам пришла, сынок. Мириться. Пора заканчивать эту войну, — она подошла к сыну и крепко обняла его.
Олег посмотрел на Марину. В его глазах читалась смесь облегчения и немого вопроса. Марина лишь едва заметно кивнула. Ей казалось, что сегодня произошло чудо. Ненависть, длившаяся годы, растаяла за одно утро.
— Оставайтесь у нас, — вдруг сказала Марина, сама удивляясь своей смелости. — Погостите хоть пару дней. Полинка проснется, с бабушкой познакомится.
Антонина Петровна снова всхлипнула, прижимая платок к глазам.
— Спасибо, доченька. Если не помешаю... Мне бы только уголок. Я ведь теперь всё осознала.
Марина улыбнулась, чувствуя, как на душе становится легко. Она верила в искренность этих слез. Она не видела, как Антонина Петровна, отвернувшись к окну, на мгновение сжала кулаки так, что побелели костяшки, а в ее глазах промелькнул холодный, расчетливый блеск.
Свекровь не сказала им главного. Она не упомянула, что три дня назад ее большой деревянный дом в деревне превратился в пепелище. Короткое замыкание в старой, незастрахованной проводке сожрало всё: мебель, документы, накопления, спрятанные в матрасе. У нее не осталось ничего, кроме этой иконы, которую она успела схватить, выпрыгивая в окно.
И эта внезапная любовь, эта смиренная просьба о прощении была ее единственным билетом в теплую жизнь. Она знала характер невестки — знала, что Марина не сможет отказать кающейся грешнице.
«Ничего, — думала Антонина Петровна, прихлебывая горячий чай. — Квартира большая, места всем хватит. А со временем я здесь свои порядки наведу. Не зря же я столько лет их ненавидела».
Первая неделя пребывания Антонины Петровны в доме напоминала затянувшуюся театральную постановку. Свекровь вела себя тише воды, ниже травы. Она вставала раньше всех, бесшумно, словно тень, проскальзывала на кухню и к пробуждению Марины уже успевала напечь блинов или наварить каши.
— Ты спи, Мариночка, спи, — ворковала она, подсовывая невестке тарелку. — Тебе работать надо, за компьютером сидеть, глаза портить. А я что? Я старая, мне сна мало, я хоть пользу принесу.
Марина, поначалу ожидавшая подвоха, начала оттаивать. Ей казалось, что проклятия на свадьбе были лишь досадным эпизодом, вызванным ревностью матери к единственному сыну. Олег и вовсе светился от счастья. Напряжение, годами висевшее в воздухе при любом упоминании матери, исчезло. Семья наконец-то стала «полной», как в красивых картинках из журналов.
Однако мелкие странности начали проявляться уже на восьмой день. Сначала это были безобидные советы, завернутые в обертку безграничной любви.
— Ой, доченька, — вздохнула Антонина Петровна, когда Марина раскладывала вещи в стиральную машину. — Ты Полинке-то вещички этим порошком не стирай. Химия одна! Я вот в хозяйственном мыле их прополощу, оно вернее будет. А то кожа у ребенка нежная, мало ли что.
Марина пыталась возразить, что порошок гипоаллергенный и дорогой, но свекровь уже схватила тазик и с видом великомученицы отправилась в ванную. Вечером Марина обнаружила, что все детские вещи пахнут специфическим «бабушкиным» запахом и стали жесткими, как накрахмаленный холст.
Потом изменения коснулись кухни. Антонина Петровна начала «наводить порядок». Марина, привыкшая к минимализму и строгой системе хранения, с ужасом обнаружила, что все специи пересыпаны в старые майонезные банки, а дорогие японские ножи теперь лежат вперемешку с вилками в ящике, «чтобы под рукой были».
— Мама, — мягко сказала Марина, стараясь сохранить спокойствие. — Мне удобнее, когда ножи на магните. И банки эти… они не очень эстетично смотрятся на открытой полке.
Антонина Петровна мгновенно преобразилась. Глаза наполнились слезами, губы задрожали.
— Прости меня, бестолковую, — запричитала она, хватаясь за сердце. — Я ведь как лучше хотела. Думала, уют создаю, по-простому, по-домашнему… Видно, не ко двору я пришлась. Пойду я, наверное, на вокзал, там мне и место.
Олег, ставший свидетелем этой сцены, бросил на жену укоризненный взгляд.
— Марин, ну что ты из-за банок скандал устраиваешь? Человек старается, помогает. Тебе что, жалко, что ли?
Марина проглотила обиду. Она чувствовала себя захватчицей в собственной крепости. Но самое интересное началось, когда свекровь начала «обустраивать» свой быт.
В один из дней, когда Марина ушла на встречу с заказчиком, Антонина Петровна вызвала грузовое такси. Когда Марина вернулась, она не узнала гостиную. Диван, на котором они любили смотреть кино по вечерам, был отодвинут в угол. На его месте стояла старая, громоздкая кровать с железными панцирными сетками, а рядом — обгорелая тумбочка, от которой отчетливо пахло гарью.
— Это что такое? — ахнула Марина.
— Так это... — Антонина Петровна суетилась, накрывая тумбочку вязаной салфеткой. — Сосед мой, Степаныч, из деревни привез. Кое-что уцелело, оказывается. Не в пустую же мне стену смотреть? Мне на вашей тахте спать жестко было, спина-то не казенная.
— Мама, вы не говорили, что у вас вещи остались, — Марина подошла к тумбочке и провела пальцем по обугленному краю. — И вообще, почему здесь пахнет дымом?
Свекровь на секунду замерла. Ее взгляд стал острым, как бритва, но она тут же прикрыла глаза веками.
— Ой, Мариночка, так я же говорила... Сон мне был, что дом мой под угрозой, я и решила — часть вещей раздать, часть припрятать. А пожар-то... это ж так, забор только подпалило у соседей, а я от испуга к вам и кинулась.
Ложь была шита белыми нитками. Если пожар был мелким, почему она живет здесь вторую неделю без сменной одежды, пока не приехал этот «Степаныч»? Марина решила проверить свои подозрения. Вечером, когда Антонина Петровна ушла «гулять с внучкой» (что на деле означало сидение на лавочке с местными сплетницами), Марина позвонила своей знакомой из той самой деревни, где жила свекровь.
— Ой, Маришка, — запричитала подруга в трубку. — Так ты не знаешь? Там же пепелище! Антонина-то твоя в одной ночной рубашке выскочила. Дом дотла сгорел, до самого фундамента. Ничего не застраховано было, она ж на всем экономила. Мы думали, она в приют пойдет или к сестре в город, а она, вишь как, к вам пристроилась. Хваткая баба, ничего не скажешь!
У Марины похолодели руки. Значит, слезы в Прощенное воскресенье были не покаянием, а расчетом. Она знала, что у нее нет дома, знала, что ей некуда возвращаться, и разыграла этот спектакль с иконой, чтобы обеспечить себе безбедную старость за счет невестки, которую проклинала.
Когда Антонина Петровна вернулась, она выглядела необычайно бодрой.
— Мариночка, я тут подумала, — заявила она, снимая платок. — Квартира у вас большая, а платите вы за нее много. Зачем вам эта комната, где ты работаешь? Поставь свой компьютер на кухне, а я там себе спальню сделаю. Все-таки мне, как пожилому человеку, уединение нужно. И иконы расставить надо, а то в гостиной они Олежаньке телевизор смотреть мешают.
Марина посмотрела на свекровь. Та стояла посреди прихожей — хозяйка, уверенная в своем праве.
— А как же ваш дом, Антонина Петровна? — тихо спросила Марина. — Вы говорили, там только забор пострадал. Когда планируете возвращаться?
Лицо свекрови на мгновение исказилось гримасой ярости, но она тут же взяла себя в руки. Она поняла: Марина знает правду. Но вместо того чтобы оправдываться, Антонина Петровна перешла в наступление.
— А никуда я не поеду, — отрезала она, и голос ее стал тем самым, свадебным — ледяным и властным. — Дом сгорел. Я мать Олега. Он меня не выгонит. А если ты попробуешь рот открыть — я ему так про тебя напою, что он сам тебя выставит. Он мне верит, а ты для него — так, временное увлечение. Ты думаешь, почему я на свадьбе тебя проклинала? Потому что знала: ты — слабачка. Ты меня в дом пустила, ты мне тарелку подала. Теперь терпи, «доченька».
Она хищно улыбнулась и, не дожидаясь ответа, прошла в комнату Марины, демонстративно хлопнув дверью. Марина осталась стоять в коридоре, сжимая в руках мобильный телефон. Внутри нее что-то оборвалось. Жалость исчезла, оставив место холодной, как сталь, решимости.
Она еще не знала, как выселит «маму», но знала одно: Прощенное воскресенье закончилось. Наступили будни.
Жизнь в квартире превратилась в минное поле. Марина быстро осознала, что совершила классическую ошибку: она впустила врага не просто в свой дом, а в свою зону комфорта. Теперь каждый ее шаг контролировался, каждое слово подвергалось анализу, а личное пространство методично уничтожалось.
Антонина Петровна оказалась мастером пассивной агрессии. Она больше не кричала и не проклинала в открытую. Вместо этого она использовала «святую простоту» и статус жертвы.
— Олег, сынок, — вздыхала она за ужином, ковыряя вилкой в тарелке. — Ты не серчай на Мариночку, что котлеты пересолены. Она же у нас занятая, вся в своих картинках в компьютере. Глазки-то устают, вот и не заметила, как лишнего сыпанула. Я-то перетерплю, мне много ли надо? А ты работаешь, тебе силы нужны...
Олег хмурился, глядя на жену. Котлеты были нормальными, но зерно сомнения уже было посеяно. Свекровь виртуозно вбивала клинья между ними, используя любой бытовой пустяк.
На следующий день после раскрытия правды о пожаре Марина попыталась поговорить с мужем.
— Олег, твоя мама меня обманула. Дом сгорел дотла, ей некуда возвращаться. Она пришла не просить прощения, а потому что осталась на улице.
— И что из этого? — Олег искренне не понимал масштаба проблемы. — Марин, у человека трагедия! У нее дом сгорел! Она, может, поэтому про прощение и вспомнила — когда всё потеряла, поняла, что семья важнее всего. Ты предлагаешь мне родную мать на вокзал выставить?
— Я предлагаю обсудить варианты. Мы не можем жить вчетвером в двушке вечно. Мой рабочий кабинет теперь занят ее узлами и старой кроватью, я работаю на кухонном столе!
— Потерпишь, — отрезал Олег. — Это временно. Пока что-нибудь не придумаем.
Но «временно» для Антонины Петровны означало «навсегда». Она начала методичную экспансию. Сначала из гостиной исчезли любимые Маринины фикусы («От них сырость и мошки!»), потом на стенах вместо стильных постеров появились дешевые календари с ликами святых и котятами. Но самое страшное началось, когда свекровь взялась за воспитание Полинки.
— Не ешь это, деточка, — шептала она внучке, когда Марина давала той йогурт. — Мама тебе химию дает, чтобы ты болела и она могла в своем компьютере сидеть. На, вот тебе сальца домашнего, Степаныч передал. Это сила!
Марина, застав эту сцену, едва не взорвалась.
— Антонина Петровна, у ребенка аллергия на жирное! Я просила не кормить ее без моего ведома!
Свекровь тут же хваталась за тряпку и начинала неистово тереть пол.
— Опять я виновата... Опять не так. Хотела внученьку подкормить, бледненькая она у вас, прозрачная вся. Видно, и правда я тут лишняя. Пойду в сени лягу, если пустите...
Эта игра в «жертву и тирана» работала безотказно. К концу второй недели Олег начал приходить домой позже, чтобы не участвовать в вечных спорах, а Марина чувствовала, как у нее начинает дергаться глаз.
Переломный момент наступил в четверг. Марина вернулась из магазина и обнаружила, что замок в ее рабочую комнату (которую свекровь уже окончательно оккупировала) заменен.
— Где мой графический планшет и системный блок? — ледяным тоном спросила Марина, стоя перед закрытой дверью.
Антонина Петровна вышла из кухни, вытирая руки о передник. На ее лице блуждала торжествующая улыбка.
— Так я это... переставила всё в кладовку, доченька. Чего технике пылиться? В комнате теперь иконы стоят, лампадка горит. Негоже бесовским машинам рядом со святынями находиться. Да и спать мне мешало — лампочки там всякие мигают, шумят.
Марина почувствовала, как внутри всё закипает. Это было не просто нарушение границ, это было посягательство на ее заработок, на ее профессиональную жизнь. В кладовке было сыро и пыльно, техника могла просто выйти из строя.
— Отдайте ключи, — сказала Марина тихо.
— Олежа придет — он рассудит, — парировала свекровь, усаживаясь в кресло перед телевизором и прибавляя звук. — А ты не кричи на мать, грех это.
В этот вечер Марина не стала дожидаться Олега, чтобы устроить очередной скандал. Она поняла, что муж ослеплен сыновним долгом и не видит очевидного захвата территории. Ей нужен был другой план.
Она закрылась в ванной, включила воду для шума и набрала номер.
— Алло, Степаныч? — спросила она, когда на том конце ответили. — Это Марина, жена Олега. Слушайте, вы говорили, что привезли вещи Антонины Петровны... А не могли бы вы мне честно сказать, что она вам обещала за перевозку?
Голос соседа в трубке был смущенным.
— Да что обещала... Сказала, как в город переберется, квартиру вашу разменяет и мне долг отдаст. Она ж мне за прошлый год за дрова еще должна. Сказала, мол, «невестку выживу, сына под себя сожну, и будет у меня своя доля в золотом месте». Ты уж прости, Марина, я думал, вы в курсе...
Марина медленно опустила телефон. Пазл сложился. Антонина Петровна не просто искала жилье — она планировала захват собственности. План был прост: довести Марину до развода, заставить Олега разменять квартиру (которая была куплена в браке, но на деньги от продажи добрачной квартиры Марины и небольшого наследства Олега) и отсудить себе долю.
«Значит, война», — подумала Марина.
Она вышла из ванной спокойная и собранная. Свекровь, заметив перемену в ее лице, даже притихла.
— Что, доченька, остыла? — ехидно спросила она. — Вот и молодец. Иди, ужин разогрей, скоро сын придет.
— Знаете, Антонина Петровна, — Марина улыбнулась так искренне, что свекровь невольно поежилась. — Я сегодня много думала о ваших словах про Прощенное воскресенье. И решила, что вы правы. Нам нужно жить по-человечески.
— То-то же, — буркнула та, возвращаясь к телевизору.
Марина прошла на кухню и открыла ноутбук, который чудом остался в сумке. Она начала быстро печатать письмо юристу. Она знала то, чего не знала свекровь: квартира была оформлена по хитрому брачному контракту, который они с Олегом подписали еще до свадьбы по настоянию ее родителей. Согласно договору, в случае развода по причине «совершения действий, направленных на разрушение семьи», доля Олега существенно уменьшалась, а присутствие третьих лиц (родственников) на территории могло быть оспорено в судебном порядке в течение 24 часов.
Но Марина не хотела развода. Она любила Олега. Она хотела вырезать только опухоль.
На следующее утро, когда Олег ушел на работу, Марина накрыла шикарный завтрак.
— Антонина Петровна, а давайте мы вашу тумбочку обгоревшую обновим? — предложила она. — У меня есть знакомый реставратор. Он заберет ее на пару дней, почистит от запаха гари, лаком покроет. Будет как новенькая!
Свекровь, обрадованная такой переменой, тут же согласилась. Ей льстило, что невестка начала «прогибаться».
Когда грузчики выносили тумбочку и ту самую железную кровать («Надо же и ее подкрасить, мама!»), Антонина Петровна довольно потирала руки.
— Вот видишь, иконы-то как действуют! — назидательно сказала она. — Сразу шелковая стала.
Она не знала, что грузчики везут ее вещи вовсе не к реставратору, а в небольшой арендованный домик в пригороде, оплаченный Мариной на два месяца вперед. А в сумочке у Марины уже лежали документы из пожарной инспекции и выписка из налоговой, подтверждающая, что Антонина Петровна тайно получала пособие как «погорелица», скрывая это от сына.
Интрига затягивалась. Марина готовила финальный аккорд. Она собиралась устроить «Прощенное воскресенье» наоборот.
К вечеру пятницы квартира преобразилась. Исчезла громоздкая кровать, уехали майонезные банки, а на свои законные места вернулись фикусы и постеры. Марина действовала стремительно и холодно. Когда Антонина Петровна, вернувшись из церкви, обнаружила пустую комнату, она набрала в грудь воздуха, чтобы издать свой привычный победный вопль «жертвы».
— Где мои вещи?! Где иконы?! — заголосила она на весь дом. — Марина, ты что ж творишь, иродка?! Средь бела дня грабишь старуху!
Марина даже не обернулась. Она спокойно допивала кофе на кухне.
— Вещи в надежном месте, мама. В более подходящем для вас. Садитесь, нам нужно серьезно поговорить до прихода Олега.
В голосе невестки было столько ледяного спокойствия, что свекровь осеклась. Она грузно опустилась на стул, сверля Марину ненавидящим взглядом.
— Я всё знаю, Антонина Петровна, — Марина положила на стол папку. — И про долги Степанычу, и про ваши планы разменять нашу квартиру, и про пособие, которое вы уже неделю как получаете, пока едите наш хлеб и строите из себя нищую.
Свекровь побледнела, но быстро оправилась.
— И что с того? Сын меня не выгонит! Он кровь моя! Я скажу, что ты мне угрожала, что избила меня... Я синяк себе сама поставлю, а Олежа поверит! Ты здесь никто, приживалка при моем сыне!
— Ошибаетесь, — Марина пододвинула к ней брачный договор. — Эта квартира куплена на мои деньги. Олег имеет здесь право проживания, пока он мой муж. А вы здесь — гость. Нежелательный гость.
В этот момент в замке повернулся ключ. Олег вошел в квартиру, чувствуя, как в воздухе буквально трещит электричество. Он увидел мать в слезах и жену с каменным лицом.
— Снова? — устало спросил он. — Марин, ну я же просил...
— Олег, присядь, — Марина указала на стул рядом с матерью. — Сегодня мы поставим точку. Твоя мама считает, что может распоряжаться нашей жизнью, потому что она «простила» нас. Но прощение не покупает долю в чужой собственности.
Антонина Петровна завыла, бросаясь к сыну:
— Олеженька! Она вещи мои выкинула! Сказала, что я тут никто! Она меня в дом престарелых хочет сдать, сынок! Не дай родную мать в обиду!
Олег посмотрел на жену с укором, но Марина открыла вторую папку.
— Это — распечатка твоих звонков, мама. Точнее, твоих разговоров со Степанычем. О том, как ты планируешь «выжить слабачку» и «согнуть сына». А это — адрес твоего нового жилья. Я сняла тебе уютный домик в пригороде. Там есть огород, свежий воздух и — самое главное — там нет меня. Оплата за два месяца вперед. Это мой тебе подарок в честь «примирения».
Олег взял бумаги. Он долго читал записи, смотрел на фотографии обгоревшего дома и документы о пособии. Его лицо становилось серым. Он любил мать, но он не был дураком. Он вспомнил все мелкие ссоры последних недель, вспомнил, как Полинка начала плакать при виде бабушки, вспомнил, как Марина перестала улыбаться.
— Мама... это правда? — тихо спросил он. — Ты действительно говорила Степанычу про размен квартиры?
Антонина Петровна поняла, что маска «божьего одуванчика» сорвана. Она выпрямилась, отбросила платок, и ее лицо превратилось в маску ярости, которую Марина видела на свадьбе.
— А что?! — выплюнула она. — Имею право! Я тебя растила, копейки считала! А ты пригрел эту... городскую фифу! Живете в золоте, а мать в деревне гнила! Да, я хотела свое получить! И получу!
Она вскочила, опрокинув стул.
— Ты думаешь, ты победила, Марина? Да я тебя прокляну так, что...
— Хватит! — голос Олега перекрыл ее крик. Он встал, и в его глазах Марина впервые увидела не жалость, а холодное отчуждение. — Твои проклятия больше не работают, мама. Они закончились в то воскресенье, когда ты вошла сюда с иконой и ложью.
Он подошел к вешалке, снял ее пальто и протянул ей.
— Машина ждет внизу. Водитель отвезет тебя по адресу. Там твои вещи, твоя кровать и твои иконы.
— Ты родную мать выгоняешь?! — ахнула она, не веря своим ушам.
— Нет. Я возвращаю тебе честность. Ты хотела дом — я даю тебе его. Но в нашем доме тебе места больше нет.
Вечер прошел в тяжелом молчании. Когда за свекровью закрылась дверь, Олег долго стоял у окна, глядя, как отъезжает такси. Марина подошла к нему и тихо положила руку на плечо.
— Прости меня, — прошептал он. — Я хотел верить в чудо. Хотел, чтобы у нас была нормальная семья.
— Семья — это мы, Олег. Ты, я и Полинка. А остальное — это декорации, которые мы вольны менять.
Через неделю жизнь окончательно вернулась в прежнее русло. Исчез запах гари, исчезло напряжение. Марина снова работала в своем кабинете, а Полинка радостно скакала по квартире, не боясь получить выговор за «химические» йогурты.
Антонина Петровна больше не звонила. Говорили, что она пытается судиться со страховой компанией соседа, обвиняя его в поджоге, и строит козни новым соседям в пригороде. Ее «внезапная любовь» испарилась так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь горький урок.
Марина часто смотрела на то место в прихожей, где стояла икона в серебряном окладе. Она поняла одну важную вещь: истинное прощение не требует театральных жестов и слез на коленях. Оно требует правды. А правда была в том, что иногда самый близкий человек может оказаться самым опасным врагом, если позволить ему переступить порог твоей души с фальшивой молитвой на устах.
Прощенное воскресенье прошло. Наступила весна — время очищения и новых начал. И в этой новой жизни для проклятий и лжи больше не осталось места.
