Дом адвоката Бориса Волкова всегда пах свежим кофе, дорогой кожей и едва уловимым ароматом старых книг. Но для Марины этот запах в последнее время мешался с едким привкусом тревоги. Она вошла в просторную гостиную, залитую предзакатным солнцем, и замерла. Её любимая ваза — тонкого чешского стекла, подарок покойной матери — лежала на паркете мелким сверкающим крошевом.
— Ой, какая досада, — раздался с лестницы тягучий, нарочито сочувственный голос.
Восемнадцатилетняя Лика, поправляя безупречный маникюр, медленно спускалась вниз. За ней, засунув руки в карманы мешковатых худи, следовал шестнадцатилетний Артём. Его лицо выражало привычную смесь скуки и презрения.
— Марин, ты бы поаккуратнее, — добавил Артём, переступая через осколки. — Отец говорит, что в твоём возрасте координация уже не та. Может, тебе витамины попить?
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она знала, что не роняла вазу. Она вообще не заходила в гостиную с утра.
— Лика, Артём, зачем вы это сделали? — тихо спросила она, глядя им прямо в глаза.
Лика остановилась на последней ступеньке и картинно вскинула брови.
— Мы? Мы просто шли мимо. А вот ты, кажется, снова пытаешься выставить нас виноватыми. Знаешь, папа начинает уставать от твоих вечных жалоб. Сначала ты «потеряла» свои ключи, которые потом нашлись в мусорном ведре, теперь вот ваза... Тебе не кажется, что ты здесь лишняя?
Марина промолчала. Оправдываться было бесполезно. Она жила в этом доме уже два года, и каждый день был битвой. Когда Борис, успешный и харизматичный вдовец, привёл её в дом, дети встретили её ледяным молчанием. Сначала она списывала это на горе от потери матери, пыталась окружить их заботой, готовить их любимые блюда, помогать с учёбой. Но мягкость Марины они восприняли как слабость.
Вечером, когда Борис вернулся с работы, атмосфера в доме мгновенно изменилась. Лика выбежала в прихожую, прижавшись к отцу.
— Папочка, ты представляешь, Марина сегодня так расстроилась из-за разбитой вазы, что накричала на Артёма! Он просто хотел помочь убрать осколки, а она сорвалась. Мне кажется, она очень нервная в последнее время.
Борис, устало потирая переносицу, взглянул на подошедшую Марину. В его глазах, когда-то светившихся обожанием, теперь читалось раздражение и капля сомнения.
— Марин, опять? Я же просил — в доме должен быть покой. Ребята и так пережили стресс. Неужели нельзя обойтись без драм из-за посуды?
— Боря, я не кричала, — мягко сказала Марина, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всё было совсем не так.
— Конечно, конечно, — бросил Артём из глубины кухни, громко хлопая дверцей холодильника. — У неё всегда «всё не так». Пап, может, нам правда лучше пожить втроём, как раньше? А то в доме вечно какой-то напряг.
Борис ничего не ответил, но Марина увидела, как его плечи поникли. В этот вечер он ушёл в кабинет и заперся там, сославшись на срочные документы.
Ночью Марина долго не могла уснуть. Она смотрела на спящего мужа и вспоминала их первую встречу в тихой галерее. Его интеллект, его умение слушать, его нежность... Она любила его так сильно, что готова была терпеть любые выходки детей. «Они просто дети, — шептала она себе. — Они боятся, что я займу место их матери. Со временем они поймут, что я им не враг».
Однако «дети» понимали ситуацию иначе. В их глазах Марина была захватчицей, претендующей на ресурсы и внимание отца. Лика, мечтавшая об учёбе в Лондоне, и Артём, привыкший к неограниченным карманным деньгам, видели в мачехе угрозу своему комфорту.
На следующее утро Марина не нашла свой рабочий ноутбук. В нём была вся её годовая отчётность — она работала удалённо бухгалтером.
— Вы не видели мой компьютер? — спросила она на завтраке.
— Какой компьютер? — Лика лениво мазала джем на тост. — Может, ты его в такси забыла? Ты вчера какая-то рассеянная была.
— Я не ездила на такси, Лика.
— Значит, деменция начинается, — хохотнул Артём.
В этот момент в столовую вошёл Борис. Он выглядел бледным, его рука странно подёргивалась, когда он потянулся за чашкой кофе.
— Что за шум? — спросил он, и Марина заметила, что его голос стал каким-то невнятным, словно он жевал вату.
— Боря, тебе плохо? — Марина мгновенно оказалась рядом, забыв о ноутбуке.
— Ерунда, — отмахнулся он, но чашка выскользнула из его пальцев, заливая белоснежную скатерть тёмным пятном. — Просто голова... немного кружится. Давление, наверное.
— Пап, не слушай её, она просто хочет перевести тему, потому что опять что-то потеряла! — встряла Лика. — Поехали лучше в торговый центр, ты обещал мне те туфли.
Борис сделал шаг, пошатнулся и вдруг, как в замедленной съёмке, начал оседать на пол. Его лицо перекосило, правая сторона тела обмякла, а из горла вырвался лишь хриплый, пугающий звук.
— Боря! — закричала Марина, подхватывая его. — Лика, вызывай скорую! Быстро!
Лика застыла, прижав руки к лицу. Её глаза расширились от ужаса, но она не двинулась с места. Артём просто попятился к выходу из столовой, его лицо стало белым, как мел.
— Скорую! — снова крикнула Марина, уже укладывая мужа на бок и расстегивая ему воротник рубашки.
В ту минуту она ещё не знала, что этот момент станет концом их прежней жизни. И началом долгого, мучительного пути, на котором маски будут сброшены окончательно.
Больничные коридоры встретили Марину запахом хлорки и безнадёжности. Бориса увезли в реанимацию три часа назад, и с тех пор время для неё остановилось. Она сидела на жёстком пластиковом стуле, сжимая в руках его обручальное кольцо, которое медсестра отдала ей в спешке.
Лика и Артём сидели напротив. Лика беспрестанно листала ленту в телефоне, хотя было видно, что её пальцы дрожат. Артём мерил шагами узкий пролёт, то и дело поглядывая на часы. В их поведении не было скорби — только растерянность и какой-то животный, эгоистичный страх.
Наконец вышел врач. Его усталый взгляд не предвещал ничего хорошего.
— Геморрагический инсульт, — коротко бросил он, снимая маску. — Состояние крайне тяжёлое. Обширное поражение правого полушария. Мы сделали всё, что могли в первые часы, но прогнозы… скажем так, осторожные. Если он выживет, то останется парализованным. Речь, скорее всего, будет нарушена полностью или частично.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Он будет жить? — прошептала она.
— Следующие сорок восемь часов решат всё, — ответил доктор.
Лика вдруг резко встала.
— В смысле «парализованным»? — её голос сорвался на визг. — Папа — ведущий адвокат города! У него завтра процесс в окружном суде! Какое «нарушена речь»? Вы что, не можете дать ему нормальные лекарства? У него есть страховка, огромные деньги!
— Девушка, медицина не всесильна, — спокойно ответил врач. — Сейчас важны не деньги, а уход и время.
Когда врач ушёл, в коридоре повисла тяжёлая тишина. Марина закрыла глаза, молясь только об одном: чтобы Борис просто открыл глаза. Ей было всё равно, сможет ли он говорить или ходить. Она любила его душу, его смех, его ум — и готова была стать его руками и ногами.
— Слушайте, — первым тишину нарушил Артём. Его голос звучал неестественно бодро. — Если всё так серьёзно… кто будет заниматься домом? Счетами? Марина, у тебя же есть доступ к его картам?
Марина посмотрела на него с нескрываемым отвращением.
— Твой отец умирает в десяти метрах отсюда, а тебя волнуют счета?
— А что в этом такого? — взвилась Лика. — Мы реалисты! Нам нужно продолжать жить. Мне нужно оплачивать учёбу, Артёму — репетиторов. И вообще, этот дом требует огромных денег на содержание. Если папа… если он не сможет работать, то откуда возьмутся деньги?
— Мы справимся, — отрезала Марина. — У меня есть работа, у нас есть сбережения. Главное — поставить его на ноги.
Прошла неделя. Борис выжил, но худшие прогнозы подтвердились. Его перевели в обычную палату. Он лежал на высоких подушках, неподвижный, с пустым взглядом, устремлённым в потолок. Правая сторона его лица опустилась, создавая жуткую гримасу боли, которой он не мог выразить словами.
Марина проводила в больнице сутки напролёт. Она научилась менять памперсы, растирать его кожу, чтобы не было пролежней, и читать по его глазам. Когда она брала его за левую, ещё живую руку, он едва заметно сжимал её пальцы. В эти моменты Марина плакала от счастья — он здесь, он с ней.
Дети появились в больнице лишь дважды. В первый раз Лика зашла в палату, увидела отца — пускающего слюну, беспомощного старика, в которого превратился их статный папа — и выбежала в коридор, зажимая рот рукой.
— Я не могу на это смотреть! — кричала она Марине. — Это не он! Это какой-то овощ! Зачем ты заставляешь меня сюда приходить?
— Это твой отец, Лика! Ему нужно знать, что вы рядом.
— Ему всё равно! — бросил Артём, стоя в дверях. — Он даже не понимает, кто мы. Марин, давай честно. Это конец. Мы поговорили с юристом, папиным партнёром. Он сказал, что без дееспособности Бориса дела фирмы пойдут прахом. Мы решили, что лучший вариант — это специализированный пансионат. Хороший, дорогой. Там за ним будут смотреть профессионалы.
Марина замерла с влажной салфеткой в руках.
— Пансионат? Вы хотите сдать его в дом престарелых?
— В реабилитационный центр! — поправила Лика. — Там бассейн, тренажёры…
— Он не может сидеть, Лика! Какой бассейн? Вы просто хотите избавиться от него, потому что он стал «неудобным»! Потому что он больше не подписывает чеки!
— А ты, конечно, святая? — Артём подошёл ближе, его лицо исказилось в той же злобной гримасе, которую Марина видела раньше. — Ты просто хочешь остаться в доме и распоряжаться его имуществом. Но запомни: дом оформлен на нас с Ликой, это наследство матери. Папа только имел право пожизненного проживания. Так что если ты хочешь играть в сиделку — делай это где-нибудь в другом месте.
Марина смотрела на них и не узнавала. Те самые дети, которых Борис баловал, которым прощал любые выходки и ради которых работал на износ, теперь торговались за его жизнь, как за старую мебель.
— Я не отдам его в пансионат, — тихо, но твёрдо сказала Марина. — Я забираю его домой.
— В какой «домой»? — усмехнулась Лика. — Мы выставляем дом на продажу. Нам нужны деньги на жизнь. Юрист сказал, что как только папу признают недееспособным, мы как опекуны сможем распоряжаться имуществом. Мы уже подали документы.
— Вы не получите опекунство, — Марина встала, распрямив спину. — Я его жена. И я буду бороться за него в суде, если потребуется.
— Удачи, — бросил Артём, направляясь к выходу. — Посмотрим, на сколько тебя хватит. Без денег, с парализованным мужиком и кучей долгов, которые скоро посыпались бы на него. Нам посоветовали дистанцироваться от этого тонущего корабля. Прощай, Марина. Машину папину мы, кстати, уже забрали. Ключи были в его кабинете.
Они ушли, громко стуча каблуками по кафелю. Марина опустилась на край кровати Бориса. Из его левого глаза скатилась одинокая слеза. Он всё слышал. Он всё понимал.
Она прижалась лбом к его руке.
— Не бойся, родной. Я тебя не брошу. У нас есть моя маленькая однушка на окраине, которую я сдавала. Мы уедем туда. Нам никто не нужен.
В тот вечер Марина начала паковать вещи. Не свои наряды или украшения — она собирала лекарства, пелёнки и медицинские выписки. Она знала, что впереди — ад. Но она также знала, что любовь — это не когда тебя носят на руках, а когда ты готов нести другого, даже если у тебя самой подкашиваются ноги.
Переезд в однокомнатную квартиру на окраине города стал для Марины точкой невозврата. Маленькая кухня, старые обои и вид на серую промзону — это был мир, бесконечно далекий от роскошного особняка Волкова. Но именно здесь, среди запаха эвкалиптового масла и шума работающего телевизора, началась их настоящая битва.
Борис лежал на специальной медицинской кровати, которую Марина купила, продав свои немногочисленные золотые украшения. Первые месяцы были похожи на бесконечный, изнуряющий марафон. Подъём в пять утра, гигиенические процедуры, кормление через зонд, а затем — бесконечные упражнения.
— Давай, Боря, еще разок. Сожми мою руку. Ну же, родной, — шептала она, склонившись над ним.
Его лицо багровело от усилий. Живой, острый ум Бориса был заперт в неподвижной клетке собственного тела. Марина видела в его глазах отчаяние, ярость и невыносимую горечь, но она не давала ему сдаться. Она разговаривала с ним часами, рассказывала о прочитанных книгах, о погоде за окном, словно он мог ответить ей.
Денег катастрофически не хватало. Работа бухгалтером на удалёнке приносила крохи, которые почти полностью уходили на лекарства и визиты платного реабилитолога. Марина научилась экономить на всём: её рацион состоял из овсянки и чая, зато у Бориса всегда были лучшие витамины и свежие фрукты, протёртые в пюре.
А тем временем в «большом мире» жизнь Лики и Артёма била ключом.
Марина иногда заходила в социальные сети, чтобы узнать хоть что-то о них — она всё ещё надеялась, что в детях проснётся совесть. Но экран телефона обжигал её фотографиями из Дубая и Куршевеля. Лика позировала с брендовыми сумками на фоне лазурного моря, подписывая фото: «Наконец-то свобода. Начинаю жизнь с чистого листа». Артём хвастался новой спортивной машиной, купленной на деньги от продажи отцовской коллекции антикварного оружия.
Они не позвонили ни разу. Ни разу не спросили, жив ли их отец. Для них Борис Волков умер в тот день, когда перестал быть источником дохода.
Однажды, когда Марина возвращалась из аптеки, она столкнулась у подъезда с бывшим коллегой Бориса, адвокатом Савельевым. Тот выглядел смущенным.
— Марина, я… я слышал, вы переехали. Как Борис?
— Борется, — коротко ответила Марина, прижимая к груди пакет с пелёнками. — А почему вы спрашиваете?
— Видите ли, — Савельев отвел глаза. — Лика и Артём через суд пытаются окончательно лишить Бориса доли в его юридической фирме. Они утверждают, что расходы на его «содержание в пансионате» — а они официально заявляют, что он в пансионате — слишком велики. Они даже предоставили какие-то липовые счета из частной клиники.
Марина почувствовала, как внутри закипает холодная ярость.
— Они лгут. Он здесь, со мной. И я не трачу на него их деньги.
— Я знаю, — вздохнул Савельев. — Но по документам они — его опекуны, так как вы не успели оформить бумаги до того, как они подали иск. Они пользуются тем, что он не может свидетельствовать против них. Марина, если они узнают, что он у вас, они могут попытаться забрать его… просто чтобы сдать в самый дешевый государственный приют и не платить за него вообще ничего.
В ту ночь Марина не спала. Она смотрела на спящего Бориса и понимала: те, кого он любил больше жизни, превратились в стервятников. Она поняла, что тихая покорность больше не поможет. Ей нужно было чудо.
И чудо случилось. На четвёртый месяц реабилитации, когда Марина, вконец измотанная, уснула прямо в кресле у его кровати, она почувствовала слабое прикосновение к волосам.
Она вскинулась. Левая рука Бориса, та, что раньше лишь слабо сжимала пальцы, теперь уверенно лежала на её голове. Его губы дрогнули.
— Ма… — вытолкнул он из себя хриплый, надтреснутый звук.
— Боря? Господи, Боренька!
— Ма-ри… на… — он произнёс её имя с таким трудом, словно сдвигал горы. — Спасибо.
Это было первое слово за всё время. Марина разрыдалась, уткнувшись в его грудь. Его сердце билось ровно и сильно. В этот момент она поняла: их враги совершили одну роковую ошибку. Они недооценили силу воли человека, которому есть ради кого возвращаться с того света.
С того дня прогресс пошёл семимильными шагами. Ярость, которую Борис испытывал к предательству детей, стала его топливом. Он заново учился сидеть, держать ложку, произносить слоги. К концу полугода он уже мог сидеть в инвалидном кресле и произносить короткие фразы.
— Мы… вернём… всё, — сказал он однажды вечером, глядя в окно на закатное небо. Его взгляд снова стал тем самым взглядом стального адвоката Волкова, которого когда-то боялся весь город.
— Боря, нам не нужны их деньги, — мягко сказала Марина. — Главное, что ты жив.
— Нет, — он покачал головой, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Дело… не в деньгах. Дело… в правосудии. Они… должны… увидеть… что я… жив.
Тем временем у Лики и Артёма начались проблемы. Деньги, вырученные от продажи части имущества, таяли с пугающей скоростью. Привыкшие к роскоши, они не умели считать и вкладывать. Лика ввязалась в сомнительный стартап в индустрии моды и прогорела, а Артём влез в долги из-за ставок.
Они сидели в своей новой квартире — гораздо более скромной, чем отцовский дом — и яростно спорили.
— Нам нужно продать его долю в фирме! — кричала Лика. — Савельев говорит, что нужно личное присутствие опекуна и подтверждение, что «овощ» ещё жив.
— Ну так поехали к мачехе, — огрызнулся Артём. — Узнаем, где она его прячет. Заберем справку от врача, и дело в шляпе. Она наверняка уже сама мечтает от него избавиться. Кто выдержит столько времени с паралитиком?
Они ещё не знали, что «паралитик» уже ждёт их. И эта встреча станет для них самым страшным судебным процессом в жизни.
Прошло ещё три месяца. Осенний ветер немилосердно швырял пригоршни пожелтевших листьев в окна маленькой квартиры, но внутри было тепло. Борис сидел в кресле — уже не в инвалидном, а в обычном, глубоком вольтеровском кресле, которое Марина нашла по объявлению. Его правая рука всё ещё слушалась плохо, а речь оставалась медленной, но в каждом слове чувствовался вес и прежняя, филигранная точность мысли.
Раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Марина и Борис переглянулись. Они ждали этого визита.
— Открой, дорогая, — тихо сказал Борис. — Время пришло.
На пороге стояли Лика и Артём. Лика выглядела измученной: дорогое пальто было помято, а под глазами залегли тени от бессонных ночей и бесконечных вечеринок, перешедших в скандалы. Артём прятал взгляд, нервно переминаясь с ноги на ногу.
— Ну, привет, мачеха, — Лика бесцеремонно протиснулась в узкую прихожую, даже не сняв обувь. — Мы здесь по делу. У нас есть покупатель на папину долю в компании. Нам нужно, чтобы ты подписала согласие от его имени как фактический опекун, или отдала нам документы для оформления опекунства через соцзащиту. Нам сказали, что он всё равно ничего не соображает, так что...
Она замолчала на полуслове, когда вошла в комнату и увидела отца.
Борис сидел прямо. На нём была чистая, накрахмаленная рубашка, которую Марина тщательно отутюжила утром. Он смотрел прямо на детей — не тем пустым, мутным взглядом из больничной палаты, а пронзительными, холодными глазами человека, который видит ложь насквозь.
— Папа? — выдохнул Артём, отступая к косяку. Его голос дрогнул. — Ты... ты сидишь?
— Я не только сижу, Артём, — произнёс Борис. Каждое слово давалось ему с трудом, но звучало как удар молотка судьи. — Я всё... помню.
Лика побледнела. Её наглость испарилась, сменившись липким страхом.
— Папочка, мы... мы так переживали! Марина нам не давала твой адрес, она скрывала тебя! Мы думали, ты в специальной клинике, мы искали...
— Хватит, — Борис поднял левую руку, обрывая поток лжи. — Я слышал... в палате. Про «овощ». Про «тонущий корабль». Про опекунство ради денег.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на полке. Марина стояла за спиной мужа, положив руки ему на плечи. Она не чувствовала триумфа — только глубокую печаль за человека, которому пришлось пережить предательство собственных детей.
— Теперь слушайте меня, — продолжал Борис. — Савельев уже подготовил документы. Я восстановил дееспособность. Вчера комиссия была здесь. Все сделки по продаже моего имущества, которые вы совершили по подложным доверенностям или пользуясь моим состоянием... будут оспорены.
— Ты не можешь! — вскрикнула Лика. — Мы уже потратили часть денег! У нас долги! Нас засудят!
— О, вы столкнетесь с законом, — кивнул Борис. — Но не так, как вы думаете. Я не буду подавать на вас в суд. Вы — мои дети, и это мой крест. Но с этого дня... вы не получите ни копейки. Ни наследства, ни помощи. Дом продан, деньги за него будут возвращены через суд покупателям, так как сделка была незаконной. Вам придется найти работу. Самим.
— Но мы же пропадём! — Артём почти плакал. — Я не умею ничего делать!
— Марина тоже так думала, когда тянула меня на себе, — голос Бориса смягчился, когда он посмотрел на жену. — Она работала по ночам, чтобы купить мне лекарства. Она меняла мне пелёнки, пока вы выбирали отели в Дубае.
Лика посмотрела на Марину — на её простые джинсы, на руки, покрасневшие от постоянной стирки и уборки, на её лицо, на котором отпечатались месяцы усталости. И впервые в жизни Лике стало по-настоящему стыдно. Она поняла, что эта «простая женщина», которую они так презирали, оказалась сильнее и благороднее их всех вместе взятых.
— Уходите, — сказал Борис. — Мой юрист свяжется с вами по поводу возврата незаконно присвоенного. Больше мне сказать вам нечего.
Когда дверь за детьми закрылась, Борис тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. Его лицо осунулось.
— Тяжело? — спросила Марина, нежно массируя его виски.
— Тяжело видеть их... такими, — признался он. — Но теперь я свободен, Марин. Мы свободны.
Через год Борис смог ходить с тростью. Юридическую фирму пришлось закрыть, но его опыта хватило, чтобы консультировать из дома. Они остались жить в той же небольшой квартире — Марина предлагала купить что-то побольше, но Борис отказался.
— Здесь я понял, кто я есть. И кто ты для меня. Это наш настоящий дом.
Лика и Артём исчезли из их жизни. По слухам, Лика устроилась работать администратором в салон красоты, а Артём после долгих метаний пошёл служить по контракту. Жизнь, лишенная отцовских чеков, оказалась суровой, но, возможно, это был единственный шанс для них стать людьми.
В один из тихих вечеров Борис и Марина сидели на балконе, кутаясь в один плед на двоих.
— Знаешь, — тихо сказал Борис, глядя на огни города. — Когда я лежал там, в темноте, и не мог даже моргнуть... я думал, что жизнь закончена. Я думал, что всё, что я строил — мой успех, мой дом, мои дети — это пыль.
Он взял её руку и поцеловал ладонь.
— Оказалось, что я строил не то. Настоящий фундамент — это не стены особняка. Это твоё сердце, Марина. Спасибо, что не дала мне утонуть.
Марина улыбнулась, прижавшись к его плечу. Она знала, что впереди ещё много трудностей, что здоровье мужа никогда не станет прежним. Но она также знала: когда любовь настоящая, она способна сотворить чудо, перед которым бессильна даже самая тяжелая болезнь.
Их история не была сказкой о богатстве. Это была история о победе души над жадностью и верности над предательством. Самая интригующая мелодрама, которую когда-либо писала сама жизнь.
