Осколки зеркала: почему дочь не узнала мать через десять лет
«Мама, я не прицеп. Я — человек», — эти слова семилетняя Рита написала на обоях за шкафом, когда в их доме появился дядя Гена. Дядя Гена не любил детей, а мама очень хотела быть «просто любимой женщиной».
Часть 1. Лишний чемодан
Рита научилась быть невидимой раньше, чем научилась бегло читать. Это было жизненно необходимым навыком. Если сидеть тише мыши под столом, накрытым длинной скатертью, можно было избежать тяжёлого взгляда отчима и раздраженного вздоха матери.
— Лена, ну сколько можно? — гремел на кухне голос Гены. — Опять она тут под ногами крутится. Мы же договаривались: ты занимаешься личной жизнью, а девчонка не мешает. Отправь её к бабке в деревню.
— Геночка, ну куда я её отправлю? Маме тяжело, она болеет, — оправдывалась мама тем самым заискивающим тоном, от которого у Риты внутри всё сжималось в тугой узел.
Мама, когда-то пахнущая печеньем и духами «Ландыш», теперь пахла чужим дешёвым табаком и страхом. Она так боялась снова остаться одна после ухода Ритиного отца, что готова была задвинуть собственную дочь в самый дальний угол их тесной двушки.
Однажды в пятницу Рита вернулась из школы с пятеркой по рисованию. Она нарисовала их троих: маму, себя и папу (того, из воспоминаний, который катал на закорках). Но дома её ждал не праздничный чай, а два узла с вещами у порога.
— Ритуль, — мама не смотрела в глаза, она лихорадочно поправляла прическу. — Бабушке совсем плохо. Поживешь у неё полгодика? Пока у нас тут... ремонт.
Рита посмотрела на чемодан. Из него торчал хвост её любимого плюшевого зайца. Она всё поняла. «Ремонт» назывался избавлением от лишнего.
Часть 2. Школа выживания «Забытая станция»
Деревня встретила Риту запахом прелой травы и бесконечным одиночеством. Бабушка, сухая и строгая женщина, не баловала внучку объятиями.
— Мать твоя — дура, — коротко бросила она в первый же вечер. — Променяла золото на медяк. Но ты в нашу породу иди — стойкой будь.
Полгода превратились в год. Год — в пять лет. Сначала мама звонила по воскресеньям. Рассказывала про «нового папу» (уже не Гену, а какого-то Артура), про новую работу, про то, что «вот-вот заберет». Потом звонки стали реже. К десяти годам Рита перестала ждать телефонного гудка.
В сельской школе Риту прозвали «Городской сиротой». Дети жестоки: они чувствовали её уязвимость. Но Рита быстро поняла — если не ударишь первой, тебя растопчут.
В двенадцать лет она впервые дала сдачи местному задире, который посмеялся над её застиранным платьем. Она не просто толкнула его — она смотрела в его глаза с такой ледяной яростью, что мальчишка отступил. В тот день в Рите что-то окончательно надломилось и срослось неправильно. Она перестала плакать. Совсем.
Часть 3. Стеклянная стена
В шестнадцать лет Рита превратилась в настоящую красавицу — колючую, с острыми скулами и взглядом, который прожигал насквозь. Она работала на почте после уроков, помогала бабушке на огороде и копила деньги. Каждую копейку.
Мама приехала внезапно, когда Рите исполнилось семнадцать. Без предупреждения.
Рита увидела её из окна: нарядная, в короткой куртке, с ярко-красными губами. Она выглядела как чужеродное пятно на фоне серого забора.
— Доченька! — мама бросилась обниматься.
Рита стояла как каменное изваяние. Она не почувствовала тепла. Только запах перегара, тщательно замаскированный мятной жвачкой.
— Нам нужно поговорить, — мама плакала в тесной кухне. — Артур оказался подонком. Он выгнал меня из квартиры. Рита, ты же прописку имеешь... нам надо как-то вместе...
— Нам? — голос Риты прозвучал как хруст льда. — «Нам» закончилось десять лет назад, когда ты захлопнула дверь за моим зайцем.
— Я была молода, я запуталась! — кричала мать.
— Ты была взрослой. А я была ребенком.
В ту ночь Рита не пустила мать на кровать. Постелила ей на полу. А утром обнаружила, что из её тайника в тумбочке исчезли пять тысяч — всё, что было отложено на выпускное платье. Мать исчезла вместе с деньгами, оставив записку: «Я верну, честно. Мне просто очень нужно на билет до города».
Это был последний раз, когда Рита позволила себе почувствовать боль. Она взяла ножницы и состригла свои длинные волосы под корень. Чтобы больше никто не мог за них схватить. Чтобы не быть похожей на ту женщину из зеркала.
Часть 4. Другая жизнь
Прошло десять лет.
Маргарита Сергеевна, успешный адвокат по семейным делам, входила в зал суда. Её специализация была специфической: она защищала детей в самых грязных бракоразводных процессах. Коллеги называли её «Стальной Римой». Она никогда не проигрывала.
Её квартира была верхом минимализма. Никаких мягких игрушек, никаких скатертей, под которыми можно спрятаться. Только стекло, бетон и свет.
Телефонный звонок из социальной службы застал её за ужином.
— Маргарита Сергеевна? Мы нашли ваше имя в контактах Елены Николаевны... Она в больнице. Состояние тяжелое. Социальный приют для бездомных передал документы.
Рита хотела положить трубку. Её рука замерла над кнопкой «отбой».
«Шрамы не болят, если их не трогать», — подумала она. Но в груди что-то предательски заныло. Не жалость — скорее любопытство патологоанатома.
Часть 5. Возвращение в Эдем
В больничной палате пахло безнадежностью. На кровати лежала старуха. Хотя по паспорту матери было всего сорок восемь, выглядела она на все семьдесят. Седые клочья волос, желтая кожа, искусанные губы.
— Кто это? — прохрипела женщина, открыв глаза.
— Лишний чемодан приехал, — тихо сказала Рита.
Мать вздрогнула. В её глазах промелькнуло узнавание, а следом — дикий, животный стыд. Она попыталась спрятать руки под одеяло, но Рита увидела: пальцы дрожат.
— Риточка... я всё пропила. И жизнь, и тебя. Ты не приходи. Не надо. Я ведь и сейчас, если встану — опять воровать пойду. Гнилая я.
Рита смотрела на неё и вдруг поняла удивительную вещь. Все эти годы она ненавидела не мать. Она ненавидела свой страх быть брошенной. Но теперь она была взрослой. Сильной. У неё было всё, чего не было у этой несчастной женщины на койке — стержня.
— Я не пришла тебя спасать, мама, — Рита села на край стула. — Я пришла сказать, что я выжила. И что я больше тебя не боюсь.
Она достала из сумки сверток. В нем лежала коробка хорошего печенья и духи «Ландыш». Старые, почти забытые.
— Лечись. Я оплатила сиделку на месяц. Это мой последний долг тебе за то, что ты когда-то дала мне жизнь. А дальше — сама. Или вверх, или в землю.
Эпилог
Рита вышла из больницы в весенний вечер. Воздух был свежим и терпким. Она достала телефон и удалила номер социальной службы.
Шрамы на её сердце никуда не делись. Они остались белыми полосами, памятью о пережитой буре. Но теперь они не стягивали грудь.
Через месяц ей позвонили снова.
— Маргарита Сергеевна, ваша мать выписалась. Она устроилась санитаркой в ту же больницу. Просила передать, что... что она начала отращивать волосы.
Рита улыбнулась. Впервые за долгое время — не холодной улыбкой акулы, а просто, по-человечески.
Прошлое должно оставаться в прошлом. Но иногда, чтобы закрыть дверь, нужно сначала войти в неё и включить свет.
Понравилась история? Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые рассказы о силе человеческого духа. Жду ваши мысли в комментариях: можно ли простить родителей за испорченное детство?
Теги: #реальныеистории #психология #семейныеотношения #воспитаниедетей #прощение #судьба #драма #жизненнаяистория #матьидочь #сильнаяженщина