Я уже говорил вам, что критерии нормальности в нашей деревне слегка сдвинуты.
Но, как оказалось, они не просто сдвинуты — они уехали куда‑то в сторону леса, потеряли ориентацию и теперь живут своей жизнью.
Мои утопические надежды на гармонию и безопасность рядом с неизведанным были, конечно, милыми.
Я пытался убедить себя, что всё происходящее — это такие… потусторонние шутки.
Типа деревенского юмора, только от тех, кто не имеет физического тела.
Я думал:
«Ну, скрипит дом — значит, дом живой.
Шепчут стены — значит, скучают.
Телевизор показывает меня со стороны — ну, бывает, техника капризная».
Я старался поверить, что всё это — безопасно.
Что это просто их способ общения.
Что я им нравлюсь.
Что они — такие себе странные, но добрые соседи.
Но я даже представить не мог, что будет дальше.
Потому что в этой деревне, если ты думаешь, что уже видел всё —
деревня смотрит на тебя, улыбается и говорит:
«Подержи мою корову».
Это нормально, если в пустоте вы увидите глаза…
Был вечер.
В моём деревянном доме медленно сгущалась темнота — такая, что казалось, будто кто‑то аккуратно выключает свет в мире, начиная с моего участка.
Стёкла дрожали от ветра, щели в стенах пускали внутрь завывания, похожие на жалобы духов, которым не выдали премию.
Я сидел на диване и надеялся, что самое страшное уже позади.
Иронично, конечно.
Когда‑то я сам был для кого‑то страхом — а теперь меня пугают двери, мороз и телевизор, который знает обо мне больше, чем налоговая.
Я приехал сюда не просто так.
События прошлого, решения, на которые я когда‑то согласился…
Если всё это собрать в одну линию, получается аккуратная стрелочка, указывающая на деревню.
Судьба, видимо, решила:
«Ну что, парень, пора тебе пожить там, где нормальность — это миф».
И вот я вспоминаю один момент.
Как стоял перед очередным домом.
Дом медленно гасил свет — будто готовился ко сну или к чему‑то похуже.
Я достал телефон, позвонил и произнёс фразу, которая стала для меня рабочей:
— Ну здравствуй, это я…
Тогда я ещё не знал, что эта фраза однажды вернётся ко мне.
Причём не из телефона.
И не от человека.
А из пустоты.
Из той самой, где иногда появляются глаза.
Вдруг я резко встрепенулся на диване — так резко, будто меня кто‑то ткнул холодным пальцем между лопаток.
Вжался в спинку, хотел в неё провалиться, раствориться, исчезнуть, как только что исчезли мои воспоминания.
По коже пробежал мороз, такой уверенный, будто у него был пропуск в моё тело.
Но кричать я не стал.
А смысл?
Кто в этой деревне прибежит на крик?
Разве что Петровна — но только чтобы сказать: «Ну вот, началось».
В темноте коридора я увидел нечто.
Два огромных овальных глаза.
Белые.
Слегка светящиеся.
Сантиметров по двадцать в диаметре — такие, что их можно было бы сдавать в аренду как прожекторы.
Зрачки серые, подвижные, будто у них собственная жизнь и собственные планы.
Они появились из ниоткуда.
Просто… сформировались в темноте, как будто кто‑то решил:
«Так, пора бы уже показаться, а то человек расслабился».
И тут меня накрыло ощущение, что взгляд у этих глаз — совсем не добрый.
Не любопытный.
Не нейтральный.
А такой… прожигающий.
Как будто невидимый хозяин этих глаз смотрит на меня и думает:
«Хм. Интересный экземпляр. Что же с ним делать?»
И самое страшное — я понял, что он действительно думает.
Не действует.
Не пугает.
Не нападает.
Он выбирает.
И это было хуже всего.
— Петровна, подожди! — почти на всю улицу крикнул я, догоняя соседку, которая бодро тащила пакеты домой, будто в них лежали не продукты, а кирпичи для строительства нового мировоззрения.
Она остановилась, прищурилась — так, что я почувствовал себя учеником, которого сейчас будут ругать за двойку — и стала ждать.
— Петровна… я понимаю, что я тебе уже надоел своими вопросами, — начал я, запыхавшись, — но мне кажется, что что‑то не так. Ты говоришь, что меня приняли как жителя деревни, но… я вчера увидел глаза. В темноте. Большие. И смотрели они на меня… странно.
Петровна задумалась.
Это было страшнее любых глаз — потому что если Петровна задумалась, значит, ситуация действительно нестандартная.
— Насколько странно? — спросила она.
— Ну… взгляд был одновременно обычный, пустой… но в то же время заинтересованный. И страшный. Как будто они меня не до конца приняли. Думают ещё.
Петровна махнула рукой, будто я пожаловался на то, что чай остыл.
— Да не переживай, это нормально. У тебя всё хорошо, что тебе ещё надо? Ну смотрят на тебя недобро — ну и что?
Она сказала это так буднично, будто речь шла о соседской курице, которая косо посмотрела на грядку.
Я стоял, пытаясь осознать, что в этой деревне «недобро смотрят огромные глаза в темноте» — это уровень бытовой мелочи, как скрип двери или сломанный фонарь.
Петровна же уже шла дальше, бросив через плечо:
— Привыкнешь. Все привыкают.
И я понял, что в этой деревне привыкают ко всему.
Даже к тому, что в темноте кто‑то раздумывает, что с тобой делать.
Это нормально, если из пустого подвального помещения кто‑то будет петь.
В нашей деревне вообще много кто поёт — даже те, у кого нет голосовых связок, тела и, судя по звуку, чёткого понимания нот.
Но мне стало казаться, что меня пытаются ввести в заблуждение.
Соседи продолжали твердить, что всё нормально, но я уже сомневался.
Я всё чаще замечал странные движения в темноте, слышал грохот посуды, шаги, шорохи — и всё это становилось громче.
Словно кто‑то тренировался, набирал обороты, репетировал перед премьерой.
И у меня появилось сомнение:
мне показалось, что те самые, кто живёт в этой деревне и в моём доме, теперь не просто существуют рядом.
Они будто бы решили… запугать меня.
Как когда‑то и я запугивал других.
И тут из глубины памяти поднялась та самая пятиэтажка.
Тёмная, без света.
Я стою под ней, звоню.
Человек на том конце принимает вызов, слышит мою фразу — и молчит.
Я чувствую его страх.
Тогда я был тем, кто идёт по лестнице.
Тем, кто поднимается.
Тем, кого боятся.
— Ты же понимаешь, что я рядом, — говорил я тогда, стараясь звучать максимально жутко. — И сейчас просто поднимусь к тебе.
Пауза.
— А дальше что? Вот в другом доме неделю назад мне пришлось выбить дверь. Она была деревянная. А у тебя железная… но у меня кое‑что есть.
Тогда я был угрозой.
Теперь — объектом угроз.
Ирония, конечно, мощная.
И вот теперь, сидя в деревенском доме, я слышу, как из пустого подвала кто‑то начинает петь.
Тихо.
Низко.
Протяжно.
Как будто кто‑то репетирует колыбельную для тех, кто давно не спит.
И я понимаю:
похоже, прошлое решило напомнить о себе.
И деревня — тоже.
Вечерний сумрак медленно поглощал мой деревянный дом, как будто дом был печеньем, а сумрак — чаем.
Я боялся увидеть те самые глаза снова, поэтому старался не смотреть в темноту вообще.
Включил ночник, достал книгу — не чтобы читать, а чтобы смотреть на буквы.
Буквы не поют, не шепчут, не двигаются — идеальная компания.
Но вдруг снизу раздался звук.
Тихий.
Протяжный.
Похожий на пение.
Звук становился всё отчётливее.
Это была песня — странная, непонятная, будто её сочинял кто‑то, кто никогда не слышал человеческой речи, но очень старался.
И самое страшное — я не понимал, почему она вообще возникла в моём доме, где, по идее, никого быть не должно.
Звуки просачивались сквозь доски, как вода, только хуже — вода не поёт.
Я медленно поднялся с кресла.
Светильник отбрасывал на стены тени, которые, как мне показалось, двигались в такт мелодии.
Если это была хореография — то очень странная.
Я пошёл туда, откуда доносилось пение.
Каждый шаг к лестнице вниз отдавался эхом, будто дом пытался предупредить:
«Не ходи туда, дурак… но если уж пошёл — удачи».
Я открыл дверь в подвал.
И звуки ударили по ушам так, будто кто‑то решил устроить концерт прямо под моим полом.
Пение было настолько громким, что я понял:
там, в темноте, что‑то есть.
И смотреть на это — плохая идея.
Поэтому я развернулся резко, как гимнаст на соревнованиях, и в тот же миг наступила тишина.
Гробовая.
Но не настоящая.
Такая… деревенская.
Когда тишина сама слушает, что ты будешь делать дальше.
— Песни тебе уже поют, значит… — сказал Борисыч следующим утром, когда я рассказал ему о ночных концертах.
Усмехнулся.
Так, будто я сообщил ему, что у меня в подвале завёлся не хоррор, а хор.
— Это что‑то новенькое, — добавил он. — Никогда о таком не слышал. Но это всё нормально, не беспокойся.
Он сказал это так буднично, будто речь шла о том, что у меня в огороде вырос лишний огурец, а не о том, что в моём подвале кто‑то исполняет потусторонние серенады.
И вот в этот момент я понял главное:
спрашивать здесь — бесполезно.
Ответ всегда будет один и тот же:
«Это нормально».
Даже если это ненормально настолько, что в городе меня бы уже увезли на обследование.
С этого дня я перестал лезть к соседям с вопросами.
Не потому что перестал бояться.
А потому что понял:
их ответы — как двери в моём доме.
Открываются сами, закрываются сами, и, возможно, вообще не для меня.
И, что самое неприятное…
возможно, неправильные.
Это якобы нормально, если в доме появится огромная, чёрная, почти собака.
Так говорят местные.
Хотя, если честно, я бы предпочёл, чтобы в моём доме появлялась обычная собака.
Желательно маленькая.
Желательно пушистая.
Желательно не из потустороннего мира.
Но прежде чем эта «почти собака» появилась, я вспомнил кое‑что из прошлого.
То самое, что я так старательно пытался забыть.
— Зачем вы мне всё это говорите? — спрашивал меня голос из трубки.
Голос дрожал.
И не от холода.
— У меня дома нет ничего! Можете открывать, забирать нечего!
Я шёл к подъезду.
Ключи от его квартиры звенели в руке.
Те самые ключи, которые он сам мне когда‑то дал.
По глупости.
По доверчивости.
По незнанию, что доверять мне тогда было плохой идеей.
— Да не нужно мне ничего, — сказал я, поднимаясь по лестнице.
— Зачем мне что‑то забирать?
Я просто сейчас открою твою дверь, раздену тебя, выведу в подъезд и привяжу где‑нибудь у лестницы.
Пусть соседи хотя бы с утра посмеются.
Я говорил это спокойно.
Ровно.
Без эмоций.
Как будто обсуждал погоду.
И вот теперь, спустя годы, сидя в деревенском доме, я слышу, как в коридоре что‑то скребётся.
Тяжёлое.
Медленное.
И когда я выглядываю — вижу силуэт.
Огромный.
Чёрный.
Почти собака.
И я понимаю:
деревня решила поговорить со мной на моём языке.
На том самом, которым я когда‑то пугал других.
А теперь вернёмся к моим соседям.
Не к вашим, которые максимум могут занять соль или пожаловаться на музыку.
А к моим — происхождение которых объяснить можно только словами:
«Ну… они тут всегда были».
Я продолжал прислушиваться.
Продолжал надеяться, что шутки закончатся.
Но шутки, как оказалось, были бесконечны, как очередь в сельский магазин перед праздниками.
Я пытался привыкнуть.
Даже плюсы искал.
Типа: «Ну, зато скучно не бывает».
Но плюсы не находились.
Потому что плюсы обычно не рычат, не скребутся и не поют из подвала.
И вот однажды ночью я лежал на кровати и думал:
«Может, переехать?»
Но переезжать было некуда — всё, что у меня осталось, это дом и соседи, которые могут проходить сквозь стены.
И тут я услышал звук.
Странный.
Будто кто‑то огромными руками месил землю.
Прямо тоннами.
Сжимал, раскидывал, снова сжимал — как пластилин.
В темноте я ничего не видел, но движения были.
Большие.
Неправильные.
Звук длился минуту.
Я не включал свет — инстинкт самосохранения ещё работал.
И когда наступила тишина, я уже почти убедил себя, что это нормально, что удивляться нечему…
И тут раздался цокот.
Огромных когтей.
По моим половицам.
Что‑то двигалось ко мне из темноты.
Громадное.
Тяжёлое.
И звук когтей был такой, будто доски умоляли о пощаде.
Я замер.
Не мог пошевелиться.
Даже глаза двигались с трудом.
И вот оно подошло.
Существо.
Почти собака.
Но только если собаку растянуть, увеличить раз в десять, облить чем‑то маслянистым и научить проходить сквозь стены.
Огромная морда.
Зелёные светящиеся глаза.
Пасть, полная зубов, как будто кто‑то решил: «А давай сделаем их побольше, чтобы наверняка».
Оно смотрело на меня.
Рычало.
Но рычание было… не угрожающим.
Скорее — констатирующим.
Типа: «Ага. Живой. Ладно».
Оно наклонило голову.
Почти коснулось меня носом.
Понюхало.
Как будто проверяло:
«Ты вообще кто?»
А потом резко развернулось.
Подошло к окну.
И спокойно прошло сквозь него.
И сквозь стену.
И пошло куда‑то в сторону леса, будто у него была ночная смена.
А я остался лежать в кровати, понимая, что:
В этой деревне нет ничего нормального.
И, похоже, никогда и не было.
Это якобы нормально, если на ваши вопросы в пустоту кто‑то ответит.
В нашей деревне пустота — это не отсутствие чего‑то, а просто сосед, который не любит показываться.
Но прежде чем я оказался здесь, у меня была другая жизнь.
Городская.
Шумная.
И, как мне тогда казалось, важная.
Я был человеком, которого знали в определённых кругах.
Не тех, где обсуждают бизнес‑планы, а тех, где обсуждают:
«Ну что, поедем поговорим?»
Я работал сразу на несколько компаний.
Все знали, кто я и что я могу.
Я приходил туда, где должники переставали платить, а другие методы переставали работать.
И мои методы… ну… были своеобразными.
Я не просто выбивал долги.
Я устраивал спектакли.
Так, чтобы итог моей работы видели другие.
Чтобы запомнили.
Чтобы боялись.
Того самого должника, о котором я уже рассказывал, я раздел, привязал к лестнице и оставил до утра.
Других… ну, вы понимаете.
Фантазия у меня была богатая, а совесть — экономная.
Меня боялись те, к кому я приходил.
И уважали те, кто меня отправлял.
Я тогда думал, что это и есть сила.
Что я — вершина пищевой цепочки.
Но я не понимал одной простой вещи:
есть люди, за которых могут наказать.
Есть люди, к которым лучше не приходить.
Есть люди, у которых за спиной стоит кто‑то пострашнее меня.
И однажды я с таким встретился.
Меня не предупредили.
А я не удосужился проверить его прошлое.
И вот теперь, сидя в деревенском доме, где пустота отвечает на вопросы, а собаки проходят сквозь стены, я начинаю понимать:
возможно, всё это — не просто совпадение.
Возможно, деревня — это не убежище.
А чей‑то ответ.
Где‑то через неделю после моего «профессионального визита» ко вчерашнему должнику, судьба решила, что я слишком расслабился.
Я стоял возле дома, думал о том, что пора бы купить хлеб, как вдруг мне на голову накинули мешок, усадили в машину и увезли.
Причём так уверенно, будто я был не человек, а мешок картошки, который срочно нужно доставить в лес для ритуала.
Надо мной поработали хорошо.
Так хорошо, что я очнулся привязанный к дереву.
В лесу.
Ночью.
Состояние — «минус всё, плюс опыт».
Я думаю, что меня бы там и оставили, но мои претензии к тому человеку были обоснованы.
Убивать меня за это — перебор.
Но они нашли вариант получше — воспитательная беседа в стиле “мы тебя не убьём, но жизнь испортим качественно”.
Им не понравились мои методы.
Совсем.
Настолько, что они решили объяснить это максимально доступно:
— Живи, — сказали они. — Но не здесь.
И чтобы мы тебя больше не видели.
И вообще забудь, что мы существуем.
И деньги свои забудь тоже.
И вещи.
И гордость.
Отобрали всё до копейки, развязали и отпустили.
Типа: «Иди, думай о своём поведении. И желательно — далеко».
В любом другом случае, добравшись до города, я бы уже планировал, как эти ребята окажутся в той же яме, где меня оставили.
Но, к сожалению, они были слишком влиятельными.
Слишком серьёзными.
И, что самое обидное — слишком живыми, чтобы я мог что‑то сделать.
Мне никто не стал помогать.
Ни друзья, ни знакомые, ни те, кто раньше называл меня «незаменимым».
Все внезапно стали очень заняты, как будто у всех одновременно начался сезон сбора урожая.
Так я и оказался здесь.
В деревне.
Решил перекантоваться на первое время.
А потом понял, что «первое время» — это, похоже, новый образ жизни.
Деревенская жизнь давно превратилась в смесь ужаса, абсурда и бытовухи.
Типа: днём ты пьёшь чай, а ночью тебя посещает собака размером с маршрутку.
Соседи уверяют, что всё нормально — и чем спокойнее они это говорят, тем сильнее хочется проверить давление.
И вот однажды вечером, услышав очередной грохот на кухне — такой, будто кто‑то там пытался приготовить борщ, но забыл, что у него нет рук — я набрался смелости и спросил:
— Вы что, меня наказываете? Зачем вы подослали ко мне ту собаку?
Я рассчитывал максимум на то, что кастрюля упадёт.
Но нет.
Шум прекратился мгновенно.
Тишина стала такой плотной, что я подумал: «Ну всё, сейчас будет диалог».
А я, между прочим, не готовился.
Темнота начала меняться.
Не шевелиться — именно меняться, как будто кто‑то обновлял её до версии 2.0.
Потом — скрип двери.
Громкий.
Такой, что я понял: если это Петровна, я переезжаю.
В дверном проёме что‑то стояло.
Я не видел что.
Но чувствовал, что оно недовольно.
И тут раздался голос.
Тот самый.
Который звучит так, будто его обладатель курил не сигареты, а чистый страх.
— Собака — помощник. Ты — помощник.
Я сразу понял:
меня сравнили с собакой.
И это, похоже, комплимент.
Голос продолжил:
— Мы знаем, кто ты. Ты знаешь, кто ты. А у нас есть те, у кого есть долги. Интересные долги. Мы можем и сами… но нам понравился ты. Хотим посмотреть. Не хочешь ли помогать? Не хочешь ли побыть нашей собакой?
Вот тут я реально вскочил.
Потому что одно дело — когда тебя пугают.
И совсем другое — когда тебе предлагают работу в формате:
Вакансия: Собака.
Требования: умение пугать людей, ходить по ночам, желательно — без вопросов.
Зарплата: неизвестно.
Соцпакет: отсутствует.
Коллектив: туман, глаза, шорохи.
Я прищурился, пытаясь разглядеть, кто там стоит.
Но темнота была профессионалом — ничего не показала.
И в доме повисла тишина.
Такая, что казалось:
они ждут.
Ждут моего ответа.
И, что самое страшное — им реально интересно, что я скажу.
С той самой ночи прошло уже прилично времени.
Настолько прилично, что я даже начал различать по звуку, какая кастрюля падает на кухне: маленькая — значит, кто‑то тренируется; большая — значит, кто‑то злится.
Я всё так же сижу в своём деревянном доме, в деревне, где критерии нормальности не просто сдвинуты — они уехали в отпуск и не вернулись.
Слышу скрипы, звон посуды, шаги.
Иногда вижу ту самую огромную собаку.
Иногда — её младших коллег.
Похоже, у них там семейный подряд.
Я не хороший человек — это факт.
Просить жалости не собираюсь.
Я вам просто рассказываю, как оно есть.
Когда мне предложили побыть собакой, я не согласился… но и не отказался.
Просто сидел в тишине до утра, как человек, который не знает, как вежливо сказать «я подумаю».
Честно признаюсь: желание вернуться к прошлой работе у меня появилось.
Особенно с такими «покровителями», которые могут пройти сквозь стену и не извиниться.
Но я побоялся отвечать.
Ну а вдруг?
А вдруг я скажу «да», а они такие: «О, отлично, начинаем прямо сейчас» — и выдают мне поводок.
Или скажу «нет», а они такие: «Ну ладно… пока нет».
И вот я думаю.
Сомневаюсь.
Никуда не уезжаю.
Они меня сейчас вроде не трогают — возможно, ждут.
Возможно, решили отстать.
Возможно, обсуждают график.
Я думаю, что соглашаться не стоит.
Надо бы исправлять ошибки прошлого, закрывать хвосты, становиться лучше…
Потому что кто его знает, в каком котле мне придётся жариться, если я снова начну творить глупости.
А я жариться не люблю — я вообще не люблю, когда меня готовят.
Но пока я тут.
Жду.
И они ждут.
Мы, можно сказать, в отношениях на паузе.
И где‑то внутри меня — в той маленькой светлой части души, которая ещё не уехала в отпуск — живёт надежда, что они не дождутся.
И что я никогда не напишу продолжение этой истории.
Хотя…
зная мою деревню, продолжение может написать она сама.
Спасибо, что дочитали этот бред.
Мы уснули ещё на середине, а проснулись только чтобы это дописать.