Звук работающего телевизора в гостиной перекрывал мерное звяканье ложек о фаянс, создавая иллюзию нормального семейного вечера.
На экране мелькали кадры из передачи про путешествия: лазурное море, белые домики Санторини и смуглые местные жители, танцующие сиртаки. Игорь, сидевший во главе стола, перевел взгляд с экрана на сына, а затем — на свое отражение в темном оконном стекле.
Сравнение выходило убийственным, и оно явно не давало ему покоя. В стекле отражался типичный житель средней полосы: русые, начинающие редеть волосы, широкое лицо, серые глаза и нос, который в народе ласково называют «картошкой».
Напротив сидел пятнадцатилетний Денис — живое воплощение античной красоты. Черные густые кудри, которые невозможно было усмирить расческой, четко очерченные скулы и тот самый нос с горбинкой, из-за которого в школе его дразнили то римлянином, то грузином.
Игорь отложил ложку, так и не доев суп. Его настроение, и без того мрачное после разговора с соседом по гаражу, окончательно испортилось.
— Лен, ты посмотри на него, — Игорь кивнул в сторону сына, который увлеченно переписывался с кем-то в телефоне. — Ну вылитый же этот... как его... Адонис. Или Таркан.
Денис даже не поднял головы, привычно пропуская отцовские колкости мимо ушей. Елена же сжала губы, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна терпения.
— Игорь, прекрати, — тихо сказала она. — Четырнадцать лет пластинка играет. Смени репертуар.
— А я не шучу, — голос мужа стал жестче, в нем прорезались обиженные нотки. — Мне сегодня Петрович в гараже сказал: «Игорек, у тебя пацан — красавец, порода чувствуется. Ты уверен, что в роддоме бирки не перепутали?»
Игорь обвел кухню взглядом, словно искал спрятанные улики. Ему вдруг показалось, что даже стены этой квартиры знают какую-то тайну, недоступную только ему.
— Я рядом с ним выгляжу как обслуживающий персонал, — продолжил он, повышая голос. — Ты его точно от меня родила? Может, на курорте в Сочи, пока я в номере отсыпался, какой-нибудь горячий аниматор подсуетился?
Денис резко отодвинул тарелку. Громкий скрежет фарфора о стекло резанул по ушам.
— Спасибо, я наелся, — бросил он, вставая из-за стола. — Приятного аппетита, пап. Особенно тебе, с твоими комплексами.
Парень вышел из кухни, и через секунду хлопнула дверь его комнаты. Елена медленно подняла глаза на мужа. В её взгляде не было привычного укора — там плескалась холодная решимость.
— Ты идиот, Игорь? — спросила она ровным голосом. — Ты сейчас сына унизил. Зачем?
— Я хочу знать правду! — он ударил ладонью по столу так, что солонка подпрыгнула. — Я устал быть посмешищем! Генетика — наука точная, она не врет. Хочу убедиться, что я не кормлю чужую кровь!
— Ах, правду? — Елена встала, опираясь руками о столешницу. — Хорошо. Заказывай. Прямо сейчас. Самый дорогой, самый развернутый. С этническим составом, с гаплогруппами, со всем, что найдешь.
Она наклонилась к нему, глядя прямо в его водянистые, полные неуверенности глаза.
— Но запомни, дорогой мой: когда придет результат и ты увидишь, что ты его отец, ты купишь мне шубу. Самую дорогую, какую я выберу. За моральный ущерб и за каждое твое гнусное подозрение.
Игорь хмыкнул, доставая смартфон и открывая сайт лаборатории. Пальцы его подрагивали, но он старался держать марку.
— Заметано. Если он мой — хоть соболя, хоть шиншиллу. А вот если нет... — он не договорил, но его взгляд красноречивее любых слов обещал выжженную землю и руины вместо семьи.
Месяц ожидания тянулся, как густая, липкая патока, отравляя воздух в квартире. Игорь перестал нормально спать. Он сидел по ночам в интернете, читая форумы обманутых мужей и изучая статьи по наследованию доминантных признаков.
Он стал экспертом в области генетики, по крайней мере, в своем воображении. Он выучил термины «рецессивный ген» и «фенотип», используя их к месту и не к месту за ужином. Елена молчала, наблюдая за этим медленным схождением с ума с пугающим спокойствием.
Она знала, что верна, но червь сомнения, посеянный мужем, начал грызть и её. Вдруг в роддоме правда перепутали? Вдруг ошибка?
Курьер принес плотный конверт во вторник вечером, когда за окном лил холодный осенний дождь. В квартире стояла атмосфера, какая бывает перед сильной грозой — воздух казался наэлектризованным.
Игорь не стал ужинать. Он взял конверт, канцелярский нож и сел за кухонный стол под пятно желтого света от абажура. Елена стояла у мойки, механически протирая одну и ту же сухую тарелку полотенцем.
— Ну что, момент истины, — пробормотал Игорь, и его голос дрогнул.
Шуршание плотной бумаги показалось в тишине оглушительным, как выстрел. Он достал сложенный втрое лист с водяными знаками и медленно развернул его.
Елена наблюдала за его лицом, боясь дышать. Сначала на губах мужа играла та самая, победная ухмылка прокурора, готового зачитать обвинительный приговор. Потом ухмылка сползла, сменившись выражением крайнего недоумения.
Лицо Игоря налилось кровью, затем стремительно посерело. Он перечитал текст еще раз. И еще. Его губы беззвучно шевелились, повторяя какие-то цифры.
— Игорь? — не выдержала Елена.
Он не ответил. Медленно, словно во сне или в глубоком трансе, он положил лист на стол текстом вниз. Встал. Стул не скрипнул — он отодвинул его пугающе аккуратно.
Прошел мимо жены, не глядя на нее. От него веяло холодом, как от открытого зимой окна.
Елена услышала шаги в спальне, затем характерный звук открываемого шкафа-купе. Звон металлической пряжки ремня. Шуршание одежды.
Она вошла в комнату. На широкой кровати лежал раскрытый чемодан. Игорь методично, ровными стопками укладывал рубашки. Носки он скатывал в тугие шарики и рассовывал по углам.
— Ты чего? — голос Елены сорвался на испуганный шепот. — Что там написано? Что не твой?
Игорь молчал. Он двигался как заведенный механизм, лишенный души. Застегнул молнию на чемодане. Взял с тумбочки ключи от машины.
— Игорь, не молчи! — закричала она, хватая его за рукав пиджака. Ткань была жесткой и холодной под пальцами. — Я ни с кем не была! Это ошибка лаборатории! Мы пересдадим!
Он стряхнул её руку резким движением, но даже не посмотрел в её сторону. В его глазах была пустота. Ни злости, ни ярости — просто черная дыра, в которую провалилось их совместное прошлое.
— Ошибка, — повторил он глухо, словно слово было чужим. — Да. Глобальная ошибка всей жизни.
Он вышел в прихожую, обулся, не развязывая шнурков, натянул пальто и вышел из квартиры. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно, но для Елены этот тихий щелчок замка прозвучал страшнее любого крика.
Елену затрясло. Она сползла по стене в прихожей, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Но инстинкт самосохранения заставил её вскочить.
Она вбежала на кухню. На столе белел лист — приговор её четырнадцатилетнему браку. Руки дрожали так, что она с трудом перевернула бумагу.
Глаза лихорадочно бегали по строчкам, выхватывая ключевые данные.
«Вероятность биологического отцовства: 99,9998%».
Елена застыла, перечитывая цифру. Рот приоткрылся в немом изумлении.
— В смысле? — спросила она у пустого стула. — Он отец! Девяносто девять и девять! Чего он тогда психанул?!
Может, он не туда посмотрел? Может, в глазах помутилось от стресса?
Она опустила взгляд ниже, в раздел, который Игорь требовал особенно настойчиво. «Этническое происхождение и состав предков». Красочная круговая диаграмма пестрела яркими сегментами.
- Восточная Европа (Центральная Россия) — 15%.
- Южная Европа (Греция, Балканы, Крит) — 42%.
- Ближний Восток — 25%.
- Прочее — 18%.
Елена тяжело опустилась на стул. Ноги отказались держать её вес.
— Греция? — прошептала она, чувствуя, как холодеют ладони. — Откуда у нас греки?
Она была из Воронежа, из простой семьи, где прадеды пахали землю и дальше областного центра не выезжали. Игорь из Твери, там тоже по родословной одни Иваны да Марьи, никаких заморских гостей.
И тут страшный пазл в её голове сложился. Она поняла логику мужа, искаженную ревностью и подозрительностью.
Игорь увидел огромный процент «южной крови». Посмотрел на Дениса — чернявого, с горбинкой. Посмотрел на себя — курносого русака.
Его воспаленный мозг просто отказался принимать первую цифру про отцовство. Он решил, что Елена подкупила лабораторию, чтобы написать «отцовство подтверждено», но забыла подделать этнический состав.
Он решил, что Елена нагуляла сына от какого-то заезжего иностранца, а результат 99.9% — это просто наглая ложь, которую разоблачает диаграмма.
— Дурак, — выдохнула Елена, закрывая лицо руками. — Какой же он дурак.
Она схватила телефон и набрала номер мужа. «Абонент временно недоступен». Куда он мог поехать в таком состоянии?
К друзьям? Нет, он сейчас ненавидит весь мир. В бар? Игорь почти не пьет. Оставался один вариант. В любой непонятной ситуации Игорь, как большой ребенок, бежал к маме.
Елена набрала номер свекрови, Галины Сергеевны. Гудки шли долго, тягуче, испытывая нервы на прочность.
— Алло? — голос Галины Сергеевны звучал глухо и настороженно.
— Галина Сергеевна, Игорь у вас? — Елена не стала тратить время на приветствия и политес.
В трубке повисла пауза. Тяжелая, ватная тишина.
— У меня, — наконец вздохнула свекровь. — Сидит на кухне. Смотрит в стену. Пьет мой корвалол и плачет.
— Скажите этому идиоту, чтобы домой шел! — закричала Елена, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Он тест увидел, там написано, что Денис — грек почти наполовину, и сбежал! Решил, что я ему изменяла с иностранцем!
Свекровь молчала. Елена слышала только тяжелое дыхание пожилой женщины в трубке.
— Галина Сергеевна? Вы меня слышите? Объясните ему, что это ошибка какая-то!
— Леночка... — голос свекрови вдруг стал совсем скрипучим, старым, лишенным привычной властности. — Ты на Игоря не сердись. Он сейчас... в шоке. Я ему всё рассказала. Только что.
— Что рассказали? — Елена замерла, предчувствуя недоброе.
— Правду, — выдохнула Галина Сергеевна. — Про Яниса.
— Какого еще Яниса?
— Про студента по обмену. Грека. Он у нас в деревне в восьмидесятом году коровник строил, в стройотряде был. Красивый, чертяка... Как бог спустился. Стихи читал, на гитаре играл. А Николай мой тогда в рейсе был, дальнобойщик он у меня был, по полгода дома не ночевал...
Елена медленно опустила руку с телефоном, не в силах слушать дальше. Взгляд упал на зеркало в прихожей. Из зазеркалья на нее смотрела растрепанная женщина, которая только что поняла, что четырнадцать лет жила в театре абсурда, где режиссером была покойная советская мораль.
Прошло три часа. Бутылка вина на столе так и осталась нераспечатанной. Елена сидела в темноте, слушая шум дождя за окном.
Замок в двери щелкнул. Ключ поворачивался неуверенно, скрежетал, словно руку открывающего сводило судорогой. Дверь открылась, впуская запах сырости и подъезда.
Вошел Игорь. Вид у него был помятый, галстук сбился набок, пальто расстегнуто. Но главное изменение произошло в лице.
Он выглядел не злым, не обвиняющим. Он выглядел человеком, у которого из-под ног выдернули ковер, а пола под ним не оказалось. В одной руке он по-прежнему сжимал ручку чемодана. В другой держал пузатую бутылку греческого бренди «Метакса» и пластиковую банку с крупными оливками.
Елена включила свет. Игорь зажмурился, словно от боли.
— Ну? — спросила она ледяным тоном, скрестив руки на груди. — Нашел своего любовника?
Игорь тяжело вздохнул, прошел на кухню, не разуваясь, и с глухим стуком поставил бренди на стол. Рядом водрузил оливки.
— Нашел, Лен.
— И кто он? Турок? Сочинский ловелас?
— Мой отец.
Игорь рухнул на стул, тот жалобно скрипнул под его весом. Он закрыл лицо руками.
— В смысле? — Елена продолжала играть роль строгого следователя, хотя сердце уже оттаивало от жалости к этому запутавшемуся человеку. — Твой папа, Николай Иванович...
— Николай Иванович — святой человек, который меня вырастил, любил и даже не подозревал, что растит кукушонка, — перебил Игорь глухим голосом. — А вот биологический... Янис. Мама сказала, он ей про Одиссея рассказывал. Пока бетон мешал.
Игорь потянулся к банке с оливками, попытался открыть крышку, но пальцы соскользнули.
— Прикинь, Лен. Я всю жизнь себя пяткой в грудь бил: «Я русский мужик! Рязанская морда! Простой, как три копейки!». А я, оказывается... потомок эллинов.
Он вдруг встал и подошел к большому зеркалу в коридоре. Включил яркую подсветку. Впервые в жизни он смотрел на себя не с привычным самоуничижением, а с исследовательским интересом антрополога. Повернул голову в профиль, потрогал нос.
— Мама говорит, я в её породу пошел, в нашу, тверскую. Нос, волосы, цвет глаз — всё её. Рецессивные гены победили, так это, кажется, называется? Спрятались до поры.
Игорь провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть привычные черты и увидеть под ними другие.
— А в Деньке гены выстрелили. Через поколение. Он — копия дед Янис. Мама альбом достала, старый, бархатный. Нашла фотку черно-белую, маленькую такую. Там этот грек стоит у трактора в стройотрядовской куртке. Лен, это Денис. Одно лицо. Те же кудри, тот же разрез глаз, та же ухмылка.
Игорь повернулся к жене. Его плечи опустились, и он казался меньше ростом. Вся спесь, вся напускная важность и язвительность слетели с него, как шелуха. Остался просто растерянный мужчина, который потерял свою идентичность и обрел новую, пока еще чужую и непонятную.
— Получается, я сам на 50% грек, Лен. И сын мой — грек. А я тебя четырнадцать лет пилил... Кровь портил. Подозревал черт знает в чем. Думал, ты гулящая... А это я. Это всё во мне сидело, ждало своего часа.
В кухне повисла тишина. Но теперь это была не та гнетущая тишина перед бурей, что висела в доме последний месяц. Это была тишина после очищающего ливня, когда воздух становится прозрачным и звонким.
Елена молча подошла к тумбочке в прихожей. Взяла ключи от машины, которые Игорь бросил туда, когда вошел в первый раз.
— Держи, — она протянула связку ему.
— Зачем? — испугался Игорь, отшатываясь. — Я никуда не поеду! Я дома. Лен, прости дурака. Я больше никогда...
— Мы едем, — твердо перебила Елена. — Прямо сейчас.
— Куда? Ночь на дворе, дождь льет!
Елена улыбнулась. Впервые за этот бесконечный вечер её улыбка была искренней, теплой, но с легкой хищной искоркой.
— Мы едем в меховой салон. Тот, круглосуточный, в торговом центре. Ты обещал шубу, если окажешься отцом.
Игорь моргнул, переваривая информацию.
— Но я же... Я думал, что ты...
— Ты отец? Отец. Результат — 99,9%. Ты грек? Грек. А у южных мужчин принято своих женщин баловать и одаривать. Так что мне нужна шуба. И желательно, чтобы она стоила как хорошая поездка на Крит.
Игорь посмотрел на ключи в своей руке, потом на решительное лицо жены, потом на банку с оливками. В его глазах мелькнуло что-то новое — смесь облегчения, вины и бесконечного уважения к этой женщине, которая терпела его глупость столько лет.
Он махнул рукой, отбрасывая последние сомнения.
— А, гулять так гулять! Эллин я или кто? — он крепче сжал ключи. — Собирайся, жена! И Деньку буди!
— Дениса-то зачем? — удивилась Елена, снимая с вешалки пальто. — Ему в школу завтра.
— Как зачем? — Игорь уже натягивал ботинки, на этот раз аккуратно, тщательно завязывая шнурки. — Мы после салона поедем гирос есть. Настоящий. С соусом дзадзики. Круглосуточная греческая кухня на проспекте есть, я видел.
Он выпрямился и посмотрел в сторону детской комнаты.
— Надо же корни изучать. И вообще... я должен сыну объяснить, почему он на Аполлона похож, а папа — на... ну, на меня. И извиниться должен. По-мужски.
Елена смотрела, как муж суетится в прихожей, поправляя шарф перед зеркалом, и чувствовала, как уходит многолетнее напряжение, растворяется обида. Семья не распалась. Она странным образом пересобралась заново, став крепче на фундаменте из старой лжи, которая превратилась в новую правду.
— Шубу я выберу норковую, — сказала она, застегивая пуговицы. — Длинную, в пол.
— Хоть из золотого руна, — отозвался Игорь, открывая перед женой дверь галантным жестом, которого она не видела от него уже лет десять. — Лишь бы ты меня из дома не выгнала, Пенелопа моя терпеливая.
Спустя полгода на стене в гостиной, рядом с парадным портретом Николая Ивановича, появилась небольшая черно-белая фотография улыбающегося кудрявого парня на фоне советского трактора, а Игорь записался на курсы греческого языка, хотя пока выучил только слово «эвхаристо» — спасибо.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.