Я видел много странных сцен на российских дорогах, но эта запомнилась особенно. Возможно, потому что в ней было слишком много кино и слишком мало реальности. Как будто кто-то перепутал улицу с павильоном, а жизнь — с сериалом про собственную исключительность.
Bentley появился внезапно. Без номеров. Чёрный, как дорогой гроб с подогревом сидений. Машина ехала медленно, с достоинством, будто асфальт был ей чем-то обязан. За рулём — подросток с лицом человека, который ещё не знает, что такое протокол, но уже уверен, что это не про него.
— Документы, — спокойно сказал инспектор.
Парень посмотрел так, словно у него попросили автограф.
— Сейчас, — ответил он и достал телефон. Не документы — телефон. Это было принципиально.
Я стоял рядом и видел, как он набирает номер. Без суеты. С выражением лица наследника империи, у которого временные трудности с персоналом.
— Пап, — сказал он в трубку. — Меня тут остановили. Да… на Bentley. Ну да, без номеров.
Инспектор вздохнул. Вздох был длинный, профессиональный, с примесью философии. Такой вздох появляется у людей, которые уже всё поняли, но обязаны дослушать.
Так в историю вошёл Элтун — шестнадцатилетний сын Теюба Магомеда оглы Гусейнова. Возраст, когда у обычных подростков — мопед и мечты, а у особенных — Bentley и уверенность, что правила пишут для статистов.
— Права есть? — уточнил второй сотрудник.
— Зачем? — искренне удивился Элтун. — Я же не навсегда.
Фраза повисла в воздухе. В ней было всё: и семейное воспитание, и философия временности закона, и вера в то, что любое «потом» можно отменить одним звонком.
Звонок, к слову, сработал быстро. Не напрямую, конечно. В таких делах напрямую не принято. Сначала тишина. Потом движение. Потом, как утверждается следствием, появился курьер.
Курьеры — это отдельная каста. Они всегда уверены, что участвуют в спасении. Семьи, бизнеса, чести, репутации. Они идут с деньгами, как парламентёры, и искренне удивляются, когда их не встречают аплодисментами.
— Мы просто хотим уладить недоразумение, — сказал он, аккуратно ставя конверт.
— Какое именно? — уточнили у него.
Курьер задумался. Это был момент истины. Потому что если начинаешь объяснять, что именно ты улаживаешь, — значит, ты уже всё сказал.
Дальше всё развивалось не по сценарию. Деньги не исчезли. Протоколы не растворились. Напротив — появились новые бумаги, новые лица и новые формулировки. Слова «административное нарушение» сменились выражениями посерьёзнее.
И тут на сцену вышел он сам — Теюб Гусейнов. Человек, о котором говорили шёпотом и писали осторожно. Предприниматель, общественный деятель, лидер диаспоры. Человек, привыкший объяснять окружающим, как правильно жить, кого уважать и почему с ним лучше договариваться заранее.
— Вы понимаете, с кем имеете дело? — спросил он, уже не повышая голос. Повышать не было смысла.
— Понимаем, — ответили ему. — Именно поэтому и оформляем всё подробно.
В этот момент что-то сломалось. Не громко. Без крика. Просто треснул миф. Миф о том, что дорогая машина — это иммунитет. Что громкие слова о традициях — это бронежилет. Что диаспора — это отдельная юрисдикция.
Я смотрел на Теюба Магомеда оглы и думал, что трагедия этой истории не в Bentley и не в деньгах. А в том, что человек, так много говоривший о воспитании, не нашёл нужных слов для собственного сына. Вместо разговора — курьер. Вместо примера — конверт.
— Пап, я же говорил, что всё нормально будет, — тихо сказал Элтун.
Это была самая честная реплика за весь день.
Теперь, как утверждается, Теюбу Гусейнову предстоит объяснять свои действия уже не в кругу сторонников, а в официальных кабинетах. А его сыну — возможно, впервые в жизни понять, что номер на машине нужен не для красоты, а закон — не для слабых.
История вышла прозаичной. Без погонь. Без героизма. Обычная российская дорога, обычный протокол и очень необычная уверенность в собственной неприкасаемости, которая закончилась там же, где обычно заканчиваются все такие фильмы, — на реальности.
И реальность, как выяснилось, номеров не боится.