За годы службы на дорогах Курской области я повидал многое. Даже слишком многое. Люди у нас, как выяснилось, обладают богатой фантазией, особенно после второго стакана. Но тот январский вечер в Железногорске я до сих пор вспоминаю с каким-то странным, почти литературным послевкусием — словно попал не на смену, а внутрь плохо отредактированного романа, где реальность отчаянно пыталась изображать абсурд.
Смена начиналась скучно и дисциплинированно. Мороз стоял честный, без выдумки. Асфальт был сер, как служебные отчёты. Мы с напарником молча пили чай из термоса и смотрели, как редкие автомобили пробираются сквозь вечер — каждый со своей тайной, но пока ещё без нашего участия.
— Тихо сегодня, — сказал напарник, сглазив, как положено.
И тут он появился.
Автомобиль двигался так, словно водитель одновременно пытался объехать невидимые препятствия и увернуться от собственной совести. Машину кидало из стороны в сторону с философской неуверенностью. Она не нарушала правила — она с ними спорила. Причём эмоционально.
— Наш клиент, — сказал я без радости.
— Международный, — добавил напарник, глядя на номера.
Мы подали сигнал. Машина дёрнулась, словно испугалась, и остановилась. Водитель сидел, вцепившись в руль, как в спасательный круг, и смотрел на нас с выражением человека, который только что понял, что Вселенная за ним всё-таки наблюдает.
— Добрый вечер, — сказал я. — Документы, пожалуйста.
Он протянул права с таким видом, будто вручал завещание.
— Я… это… вообще-то еду далеко, — сказал он внезапно.
— Мы тоже, — ответил я. — Но сначала проверка.
Запах был ... , без фокусов. Алкоголь не прятался и не оправдывался — он присутствовал. Уверенно. Как старый знакомый.
— Вы понимаете, почему мы вас остановили? — спросил я.
— Понимаю, — вздохнул он. — Потому что судьба.
Так обычно начинаются длинные разговоры.
В отделе он заметно оживился. Словно стены, протоколы и формулировки действовали на него как сцена. Он сел, расправил плечи и посмотрел на нас так, будто сейчас должен был последовать монолог.
— Вы знаете, куда я еду? — спросил он заговорщически.
— Предполагаю, — сказал я. — В суд.
— Нет, — покачал он головой. — В Африку.
В комнате повисла пауза. Даже часы, казалось, на секунду усомнились, стоит ли идти дальше.
— В Африку? — уточнил напарник.
— Да. Там меня ждут.
— Кто?
— Пингвины.
Я посмотрел на него внимательно. Он был абсолютно серьезен. Не агрессивен, не истеричен — вдохновлён. Человек, нашедший цель.
— Личные, — добавил он, чтобы мы не сомневались. — Мои.
В этот момент я понял, что биология сегодня отдыхает. География — тоже. Осталась только человеческая тоска, замаскированная под экспедицию.
— Послушайте, — сказал я. — Пингвины живут не в Африке.
— Вы просто не в курсе, — мягко ответил он. — Они туда переехали. По семейным обстоятельствам.
Он говорил долго. Про жару, которая им не мешает. Про то, что они его понимают. Про то, что пингвины — существа верные, в отличие от людей.
Вот тут история начала трескаться.
— Жена ушла, — сказал он вдруг просто, без метафор. — Месяц назад. Собрала вещи и ушла, как будто я — не человек, а временная стоянка.
Он замолчал. Африка исчезла. Пингвины ушли обратно в Антарктиду. Остался обычный мужчина из Железногорска, который не придумал ничего лучше, чем попытаться уехать от собственной жизни по зимней трассе.
— Я не хотел… — сказал он. — Просто хотелось куда-нибудь, где тепло. Где никто не задает вопросов.
Мы молчали. Нам было по-человечески жаль его. Но профессия — штука холодная. Она не лечит душу, она оформляет последствия.
— Вы же понимаете, — сказал я наконец, — что это не оправдание.
— Понимаю, — кивнул он. — Просто объяснение.
Он сидел в отделе долго. Трезвел. Смотрел в стену. Иногда спрашивал, далеко ли до Африки.
Суд был предсказуем. Тридцать тысяч штрафа. Лишение прав. Всё по закону. Без пингвинов.
Когда он уходил, уже трезвый и тихий, он обернулся:
— Знаете… Может, я все-таки когда-нибудь туда доберусь.
— Главное, — сказал я, — без машины.
Он улыбнулся. Впервые — по-настоящему.
А я вышел на улицу, вдохнул холодный воздух и подумал: дороги у нас длинные. Люди — сложные. А Африка иногда начинается гораздо ближе, чем кажется. И заканчивается — протоколом.