Когда я впервые переступила порог квартиры Михаила, его мать Ольга Петровна встретила меня у двери с таким взглядом, будто я пришла не в гости, а отнять у неё самое дорогое.
— Проходи, проходи, — сказала она натянуто, оглядывая меня с головы до ног. — Миша говорил, что ты скромная. Ну что ж, посмотрим.
Тогда мне показалось, что я просто слишком чувствительна. Миша был таким внимательным, таким заботливым. Мы встречались полгода, и он часто говорил о матери. Я знала, что она одна его вырастила, что отец ушёл, когда Мише было десять. Я понимала, что для него мать — святое.
Но я не понимала, что в его мире места для двоих женщин не будет.
Первый звонок прозвучал через месяц после свадьбы. Мы жили отдельно, снимали однокомнатную квартиру на окраине. Денег было немного, но мы были счастливы. Я работала в небольшой дизайн-студии, Миша программистом. Вечерами готовили вместе, смотрели фильмы, строили планы.
Однажды вечером, когда я возвращалась с работы, увидела в нашей квартире Ольгу Петровну. Она сидела на диване, пила чай и о чём-то говорила с Мишей.
— Наташа пришла, — сказал муж, вставая. — Мама зашла проведать.
— Здравствуйте, — улыбнулась я, снимая куртку.
— Здравствуй, — кивнула свекровь. — Миша показал мне вашу квартирку. Ну что сказать... Живёте скромно. Конечно, я понимаю, что у тебя зарплата небольшая. Хорошо хоть Миша прилично зарабатывает.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Моя зарплата действительно была меньше Мишиной, но я старалась, развивалась, брала дополнительные проекты.
— Мама, не надо, — мягко сказал Миша. — У Наташи хорошая работа.
— Я ничего плохого не говорю, — развела руками Ольга Петровна. — Просто констатирую факт.
В тот вечер я не спала. Я лежала рядом с мужем и думала о том, почему её слова так задели. Не потому ли, что в них была доля правды? Или потому, что она даже не попыталась узнать меня получше, понять, чем я живу?
Через неделю она снова пришла без предупреждения. Я была дома одна, убиралась. Открыла дверь — на пороге свекровь с двумя большими пакетами.
— Принесла вам продукты, — объявила она, входя. — Знаю, что у вас с деньгами туго. Не отказывайся, я для Миши стараюсь. Он у меня с детства привык хорошо питаться.
— Спасибо, но мы справляемся, — попыталась я возразить.
— Наташенька, не гордись, — перебила меня Ольга Петровна. — Я мать, я лучше знаю, что нужно моему сыну. Ты ещё молодая, неопытная. Тебе учиться и учиться.
Она прошла на кухню и начала раскладывать продукты по полкам. Переставляла мои банки, комментировала порядок в холодильнике, качала головой, глядя на мои заготовки.
— Но он ел гречку вчера и ничего не сказал, — растерянно ответила я.
— Конечно, не сказал. Он деликатный. Но я-то знаю.
Когда Миша вернулся, я попыталась поговорить с ним.
— Мне неудобно, что твоя мама приходит без предупреждения. Может, мы договоримся, что она будет звонить заранее?
— Наташ, это моя мать, — удивился он. — Она волнуется за нас. Чего ты злишься?
— Я не злюсь. Просто хочу, чтобы у нас были границы.
— Границы? С матерью? — Миша посмотрел на меня так, будто я предложила что-то неприличное. — Она всю жизнь для меня жертвовала. И ты хочешь, чтобы я её выставил?
— Я не прошу выставить. Я прошу о личном пространстве.
— У нас есть личное пространство. Не драматизируй.
С того дня визиты свекрови участились. Она приходила два-три раза в неделю. Всегда с едой, всегда с советами. Всегда с этим взглядом, который говорил: ты недостаточно хороша для моего сына.
Однажды я вернулась с работы и увидела, что в квартире сделана перестановка. Диван стоял у другой стены, книжная полка переехала в угол, на кухне появились новые шторы.
— Мама помогла навести красоту, — гордо сообщил Миша. — Видишь, как теперь просторно?
— Но мне нравилось, как было раньше, — тихо сказала я.
— Наташ, не будь эгоисткой. Мама старалась. Она три часа здесь провозилась.
Я промолчала. Что я могла сказать? Что меня бесит, когда в моём доме кто-то хозяйничает без спроса? Что я чувствую себя гостьей в собственной квартире?
Самое страшное началось, когда я забеременела.
Мы с Мишей мечтали о ребёнке. Когда тест показал две полоски, я была на седьмом небе. Муж обнял меня, закружил, сказал, что это лучший день в его жизни.
— Надо сказать маме! — первым делом воскликнул он.
Ольга Петровна приехала через час. Села напротив меня, сложила руки на коленях.
— Значит, беременна, — произнесла она. — Ну что ж, поздравляю. Надеюсь, ты понимаешь, какая на тебе теперь ответственность.
— Понимаю, — кивнула я.
— Вот и хорошо. Миша, сынок, тебе придётся быть особенно внимательным. Наташе нельзя нервничать. — Она посмотрела на меня. — И тебе, дорогая, придётся пересмотреть свой образ жизни. Никаких высоких каблуков, никакой косметики с химией, питание только домашнее. Я тебе составлю меню.
— Спасибо, но у меня есть врач, — осторожно сказала я.
— Врачи сейчас все молодые, неопытные, — отмахнулась свекровь. — А я троих вырастила. Миша младший был, но двоих племянников я на ноги поставила. Так что слушай меня, и всё будет хорошо.
Дальше началось безумие. Ольга Петровна звонила каждый день. Спрашивала, что я ела, как себя чувствую, гуляла ли. Давала советы. Критиковала мой выбор витаминов, одежды для беременных, курсов подготовки к родам.
— Зачем тебе эти курсы? — возмутилась она. — Трата денег. Рожать — естественный процесс. Я без всяких курсов родила.
— Мне так спокойнее, — попыталась объяснить я.
— Спокойнее ей! Лучше бы эти деньги отложила на ребёнка.
Миша всегда поддерживал мать. Если я пыталась возразить, он говорил, что мама желает только добра, что она опытная, что мне нужно быть мудрее и не конфликтовать.
Когда мне было семь месяцев, Ольга Петровна объявила, что после родов переедет к нам.
— Как это? — не поняла я.
— Ну как-как. Ты же первый раз рожаешь. Без помощи не справишься. Я пару месяцев поживу, помогу с ребёнком, научу тебя.
— Но у нас однушка!
— И что? Я на диване буду. Миша, скажи жене, что я права.
Миша молчал.
— Миша! — повторила я.
— Наташ, мама хочет помочь. Давай не будем устраивать сцены.
В ту ночь я плакала в подушку. Тихо, чтобы муж не слышал. Я понимала, что теряю контроль над собственной жизнью. Что после родов всё станет только хуже.
Дочка родилась в апреле. Маленькая, красивая, с тёмными глазами мужа. Я назвала её Машей. Держала на руках и думала: ради тебя я выдержу что угодно.
Ольга Петровна въехала к нам на следующий день после выписки.
Она спала на диване в комнате. Вставала раньше всех, будила меня, требовала кормить ребёнка по расписанию. Критиковала мои попытки успокоить Машу, забирала её из рук, качала по-своему.
— Ты её разбалуешь, — говорила она. — Дети должны плакать. Это развивает лёгкие.
Я молчала. У меня не было сил спорить. Я была измотана бессонными ночами, гормональными скачками, болью в груди от прилива молока.
— Смотри, как она плохо сосёт, — однажды заметила свекровь. — У тебя молока мало. Надо докармливать смесью.
— Врач сказал, что молока достаточно, — возразила я.
— Врачи! Я вижу, что ребёнок голодный. Миша, купи смесь.
И Миша купил. Вечером я увидела, как Ольга Петровна кормит мою дочь из бутылочки.
— Что ты делаешь?! — вырвалось у меня.
— Кормлю внучку. Чего кричишь?
— Я сама её покормлю!
— Успокойся. Ты в истерике. В таком состоянии нельзя к ребёнку подходить.
Миша встал на сторону матери.
— Наташ, мама права. Ты слишком нервная. Может, тебе к врачу?
Я почувствовала, что схожу с ума. Неужели это происходит на самом деле? Неужели в моём доме, с моим ребёнком кто-то распоряжается, а муж это поддерживает?
Два месяца превратились в три. Потом в четыре. Ольга Петровна и не думала съезжать.
— Наташенька ещё не научилась обращаться с ребёнком, — объясняла она Мише. — Мне рано уходить.
Я была на грани. Каждый день — замечания, каждый час — советы. Я не могла взять дочь на руки без комментария. Не могла выбрать одежду, не могла решить, когда укладывать спать, когда гулять.
Однажды вечером я укладывала Машу. Пела ей колыбельную, гладила по головке. Дочка засыпала, и это был единственный момент покоя за весь день.
В комнату вошла Ольга Петровна.
— Опять поёшь? Я же говорила, что дети должны засыпать в тишине. Привыкнет к рукам — потом не отучишь.
— Пожалуйста, — тихо попросила я. — Дайте мне побыть с дочерью.
— Вот видишь, Миша, — обратилась она к сыну, стоявшему в дверях. — Она меня выгоняет. За всё, что я для вас делаю, такая благодарность.
— Наташа, ну что ты, правда, — устало сказал муж. — Мама старается.
Что-то внутри меня сломалось.
Я положила Машу в кроватку, вышла из комнаты. Села на кухне, обхватила голову руками.
Нужно было что-то менять. Я не могла больше так жить.
На следующий день, когда Миша ушёл на работу, я позвонила подруге Елене. Она психолог. Выслушала меня, не перебивая.
— Наташ, у тебя классическая ситуация нарушенных границ, — сказала она. — Твоя свекровь не уважает твоё материнство. А муж её в этом поддерживает.
— Но что мне делать?
— Говорить. Чётко, спокойно, без истерик. Обозначить границы. И быть готовой к тому, что будет скандал.
Вечером я попросила Мишу поговорить. Серьёзно.
— Мне нужно, чтобы твоя мама съехала, — сказала я прямо.
— Что? — Он посмотрел на меня так, будто я ударила его.
— Я благодарна ей за помощь. Но мне нужно самой учиться быть матерью. А с ней я чувствую себя гостьей в собственном доме.
— Наташа, ты неблагодарная эгоистка, — холодно произнёс муж. — Моя мать бросила всё ради нас. А ты хочешь её выгнать.
— Я не выгоняю. Я прошу вернуться к нормальной жизни.
— Нормальной?! Ты называешь нормальным оставить мать одну, когда она столько для нас сделала?
Мы кричали. Долго. Я плакала, он обвинял меня в чёрствости. В итоге он хлопнул дверью и ушёл к матери.
Я осталась одна с Машей. Качала её, целовала в макушку и думала: неужели я неправа? Неужели я действительно эгоистка?
Утром пришла подруга. Посмотрела на меня, обняла.
— Ты не эгоистка, — твёрдо сказала она. — Ты мать, которая борется за своё право воспитывать ребёнка.
— Но Миша...
— Миша делает выбор. И ты тоже должна сделать свой.
Я думала три дня. Миша ночевал у матери. Звонил, говорил, что вернётся, когда я извинюсь.
И тогда я поняла, что не извинюсь.
Я позвонила свекрови.
— Ольга Петровна, мне нужно с вами поговорить. Приезжайте.
Она приехала через час. Села напротив, сложила руки.
— Слушаю тебя.
Я глубоко вдохнула.
— Я благодарна вам за помощь. Но мне нужно, чтобы вы съехали. Сегодня.
— Ты спятила? — побледнела она.
— Нет. Я просто хочу быть матерью для своей дочери. Я хочу жить в своём доме. Я хочу принимать решения сама.
— Ты не справишься!
— Может быть. Но это будут мои ошибки. Мой опыт.
— А Миша что скажет?
— Миша сделает свой выбор. Как и я.
Ольга Петровна смотрела на меня долго. Потом встала.
— Хорошо. Я уеду. Но запомни: когда тебе станет тяжело, когда ты поймёшь, что не справляешься, не приходи ко мне за помощью.
— Не приду, — спокойно ответила я.
Она собрала вещи за час. Перед уходом обернулась.
— Мама, — сказала я. — Я больше не буду жить по вашим правилам.
Дверь закрылась.
Я осталась одна с Машей. Села на пол, прислонилась спиной к стене. Дочка спала в кроватке. В квартире было тихо. Невероятно тихо.
И впервые за много месяцев я почувствовала себя свободной.
Миша не вернулся в тот вечер. Не вернулся и на следующий день. Звонил, кричал, что я разрушила его семью.
— Ты разрушила семью сам, — ответила я. — Когда выбрал мать вместо жены.
— Я не выбирал!
— Выбирал. Каждый раз, когда вставал на её сторону.
Он молчал.
— Миша, я люблю тебя, — тихо сказала я. — Но я не могу жить в треугольнике. Либо мы семья — ты, я и Маша, либо ничего.
— Мне нужно время, — глухо ответил он.
— Хорошо.
Время растянулось на две недели. Я научилась делать всё сама. Кормить, купать, гулять, успокаивать. Маша плакала по ночам, и я качала её, пела колыбельные. Совершала ошибки, исправляла их, училась.
Однажды вечером в дверь позвонили. Миша стоял на пороге с сумкой.
— Можно войти?
Я кивнула.
Мы сели на кухне. Долго молчали.
— Я разговаривал с психологом, — начал он. — Мама не хотела, но я настоял. Мы с ним... много говорили. О границах. О том, что такое быть мужем. И отцом.
Я слушала.
— Мне сложно признать, что я был неправ, — продолжил Миша. — Вся моя жизнь мама была рядом. Она меня спасала, поддерживала. И мне казалось, что я должен ей всё.
— Ты ей ничего не должен, — мягко сказала я. — Родители дают жизнь не для того, чтобы потом требовать плату.
— Я понимаю. Теперь понимаю. — Он посмотрел на меня. — Прости. Прости, что не защитил тебя. Что не услышал.
Слёзы потекли сами. Я плакала от усталости, от облегчения, от надежды.
— Я хочу попробовать заново, — сказал Миша. — Но уже правильно. Мы с мамой поговорили. Я сказал ей, что люблю её, но моя семья — это ты и Маша.
— Как она?
— Плакала. Обвиняла. Но потом... кажется, начала понимать.
Я взяла его за руку.
— Нам будет сложно.
— Знаю. Но я готов.
Мы начали заново. Медленно, осторожно. Миша учился быть отцом. Вставал по ночам, менял подгузники, гулял с коляской. Учился слышать меня.
Ольга Петровна звонила редко. Приезжала раз в две недели, только после приглашения. Первые визиты были напряжёнными. Она сдерживалась, не давала советов без просьбы. Это было непросто для неё, я видела.
Однажды, когда Маше исполнилось полгода, свекровь сидела у нас на кухне. Пила чай, смотрела, как я кормлю дочку.
— Ты хорошая мать, — вдруг сказала она.
Я подняла глаза.
— Правда?
— Да. — Она помолчала. — Мне сложно это признать. Всю жизнь я думала, что только я знаю, как правильно. Что только я могу позаботиться о Мише. А оказалось... у него есть ты. И ты заботишься лучше, чем я могла бы.
— Ольга Петровна...
— Нет, дай договорю. Я была неправа. Я лезла туда, куда не надо. Я не уважала тебя. Прости.
Это были, наверное, самые трудные слова в её жизни.
— Спасибо, — тихо сказала я. — За честность.
Мы помолчали.
— Можно я буду иногда приезжать? — спросила она. — Просто так. Повидать внучку.
— Конечно. Вы всегда желанная гостья. Когда предупредите заранее.
Она улыбнулась. Впервые за всё время я увидела в её глазах не оценку, не критику. Просто усталость и, может быть, облегчение.
Прошёл год. Маша научилась ходить, говорить первые слова. Мы с Мишей научились быть командой. Родителями. Партнёрами.
Ольга Петровна нашла себе занятие — записалась на курсы рисования, завела подруг. Приезжала к нам раз в неделю, гуляла с Машей, играла. Давала советы, только когда я спрашивала.
Однажды вечером, когда Маша спала, Миша обнял меня.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что не сдалась. За то, что научила меня видеть. За то, что спасла нашу семью.
Я прижалась к нему.
— Это мы вместе спасли.
И это была правда. Мы прошли через огонь. Научились говорить, слышать, уважать границы друг друга. Научились быть не идеальными, но настоящими.
Тот день, когда я сказала свекрови, что больше не буду жить по её правилам, стал поворотным. Я перестала быть удобной невесткой и стала собой. Матерью, женой, человеком со своим голосом.
И знаете что? Это того стоило.
Когда я смотрю на дочь, на мужа, на нашу тихую квартиру с игрушками на полу и семейными фотографиями на стене, я знаю: мы построили это вместе. Без чужих указаний, без навязанных правил.
Мы построили нашу семью. Настоящую.
И в этом есть своя, особенная свобода.