Автобус с номерными знаками колонии исчез за крутым поворотом, оставив за собой лишь облако сизого дыма, которое медленно оседало на придорожную траву. Инна осталась одна на пустой остановке. Тишина оглушала. Четыре года и два месяца она жила в мире, где тишины не существовало вовсе — там всегда кто-то кричал, плакал, гремел железом или шаркал ногами. А здесь шумел только ветер в кронах тополей да где-то вдалеке гудела трасса.
Она опустила на асфальт тяжелый, потрепанный чемодан. В нем была вся ее нынешняя жизнь: пара смен белья, стопка писем, на которые никто не ответил, и самодельный календарь, в котором она с маниакальным упорством вычеркивала каждый прожитый день. Инна глубоко вдохнула воздух свободы. Он пах пылью, разогретым асфальтом и полынью. Странно, но радости не было. Внутри, там, где раньше жило сердце, теперь была выжженная пустыня.
Дрожащими пальцами она достала из кармана джинсов — тех самых, в которых ее арестовали и которые теперь висели на ней мешком — мятую фотографию. С глянцевого прямоугольника на нее смотрел десятилетний мальчуган с широкой улыбкой. Максим. Ее Максимка. За решеткой она часами разглядывала этот снимок, пока он не начал стираться на сгибах. Она говорила с ним шепотом по ночам, представляя, как он растет, как меняется его голос. Теперь ему уже четырнадцать. Подросток. Чужой человек, которого она совсем не знает.
Воспоминания нахлынули липкой волной. Инна закрыла глаза и снова увидела зал суда. Клетку. Искаженное злобой лицо свекрови, Ираиды Степановны, которая смотрела на нее с холодным торжеством победительницы. И Андрея. Ее мужа, ее опору, человека, с которым она делила постель и бизнес. Он стоял рядом с матерью, ухмылялся и крепко сжимал ее локоть, словно боялся, что старуха упадет от счастья.
— Вы разрушили мою жизнь! Вы лишили меня сына! — кричала тогда Инна, пока конвоиры грубо толкали ее к выходу. — Но знайте, я вернусь! Я обязательно вернусь!
Поначалу, лежа на жесткой тюремной койке и глядя в серый потолок, она жила только мыслью о мести. Она в деталях, покадрово продумывала, как разрушит их спокойную, сытую жизнь, построенную на ее костях. Как заставит свекровь рыдать, а мужа — ползать в ногах. Эти фантазии грели лучше казенного одеяла. Но годы шли, злость перегорала, превращаясь в холодный пепел. Тюрьма — жестокий учитель, но доходчивый. Она научила Инну терпению. Месть стала казаться непозволительной роскошью, тратой драгоценных сил. У нее осталась одна цель, важнее всех обид на свете — вернуть сына.
До города она добралась на попутке только к вечеру. Знакомые улицы казались чужими, витрины магазинов — слишком яркими. Первым делом она поехала не к бывшему мужу, а к Вере. Это была единственная подруга, которая не отвернулась, не бросила трубку, когда началось следствие, и даже пыталась передавать передачи, которые Андрей заворачивал обратно.
Звонок в старую дверь прозвучал резко. За замком послышались шаркающие шаги. Вера открыла дверь, прищурилась, вглядываясь в сумерки лестничной клетки, а потом ахнула и схватилась за грудь.
— Инна? Господи, Инна... Живая...
— Живая, Вер. Пустишь?
— Да что ты спрашиваешь, проходи скорее!
Вера засуетилась, пропуская гостью в узкую прихожую, пахнущую валерьянкой и сдобой. Подруга оглядела Инну с ног до головы, и в ее глазах блеснули слезы.
— Как же ты изменилась, — прошептала она. — Такая строгая стала. И худая совсем, одни глаза остались.
— Такова жизнь, так получилось, — коротко ответила Инна, снимая стоптанные кроссовки. — Не до курортов было.
В квартире Веры ничего не изменилось. Те же выцветшие обои в цветочек, тот же скрипучий паркет, та же уютная теснота кухни. Это постоянство немного успокоило Инну. Значит, не весь мир перевернулся с ног на голову.
Пока Вера гремела чайником и доставала из буфета парадные чашки, Инна сидела за столом, положив руки перед собой. Привычка держать руки на виду въелась в подкорку.
— Вера, не тяни, — тихо попросила она. — Расскажи мне про Максима. Как он?
Подруга замерла с заварочным чайником в руках. Тяжело вздохнула, села напротив.
— Хороший он мальчишка, Инна, — начала она, подбирая слова. — Но сложный стал. Волчонок. То в школе подерется, то учителям дерзит. Домой может не приходить до ночи. Андрей с ним справиться не может, только руками разводит, ему не до воспитания. А Ираида Степановна... та только кричит постоянно. Винит во всем тебя.
— Меня? — Инна горько усмехнулась.
— Тебя, конечно. Говорит соседям, учителям, да всем, кто слушать готов, что мать у него — уголовница, воровка и алкоголичка. Что гены, мол, пальцем не раздавишь.
Сердце Инны сжалось так больно, что перехватило дыхание. Значит, свекровь не просто посадила ее, она методично травила душу ребенку все эти годы.
— Понятно, Вера. Ожидаемо. А что с фирмой? С той, из-за которой весь сыр-бор разгорелся? Они же так за нее бились.
Вера опустила глаза и стала чертить пальцем узоры на клеенке.
— Нету фирмы, Инна. Продана она. Андрей подсуетился где-то через полгода после суда. Всем говорил, что долги большие, что банкротство грозит, спасать надо активы. Продал конкурентам за бесценок, по сути. Деньги получил, конечно, неплохие. Купил себе новую иномарку, черный джип, как мечтал. В квартире ремонт сделал — мраморный пол в ванной положил, представляешь? Ираида Степановна тогда ходила гоголем, в новой шубе.
Вера замолчала, покосившись на подругу, словно решаясь сказать что-то еще более неприятное.
— Что потом, Вера? Говори прямо, я не стеклянная, не разобьюсь.
— Женился он. На той... на Ленке из бухгалтерии. Помнишь ее? Рыженькая такая, с веснушками, молоденькая. Она еще тебе кофе всегда носила.
— Помню, — кивнула Инна. — Тихая такая мышка.
— Вот эта мышка и стала хозяйкой в твоем доме. Но не сложилось у них. Развелись через год со скандалом. Оказалось, Ленка не такая уж и простая. Говорят, она деньги с его карточек снимала и на онлайн-казино спускала, да и гуляла напропалую, пока Андрей на диване лежал. В общем, обобрала она их знатно при разводе. Теперь Максим живет с отцом и бабкой в той же квартире. Но это еще не всё...
Вера накрыла ладонь Инны своей теплой рукой.
— Андрей... он спился, Инна. Совсем. По магазинам шатается, у знакомых мелочь стреляет, иногда даже бутылки собирает. Машину давно разбил и продал на запчасти.
Инна медленно подняла кружку, сделала глоток. Горячий чай обжег горло, но она почти не почувствовала вкуса. Значит, ее грандиозный план мести, который она лелеяла первые годы, рухнул сам собой. Жизнь — самый жестокий сценарист. Нельзя мстить тому, кто уже сам себя разрушил и растоптал. Это как пинать труп.
— Значит, сами себя наказали, — тихо произнесла она. — Бумеранг, Вера. Он всегда возвращается. Но сын... Сын остается моим главным приоритетом. Мне плевать на Андрея, плевать на деньги. Мне нужен Максим.
Эту ночь она провела у Веры, но спала плохо. Ей снился сын — маленький, тянущий к ней ручки, а потом вдруг превращающийся в колючего подростка, который отворачивается и уходит в темноту.
На следующий день, едва рассвело, она отправилась к школе номер семнадцать. Она знала расписание звонков наизусть, помнила, когда заканчиваются уроки у восьмых классов. Инна встала за углом старого кирпичного здания, стараясь слиться с тенью от деревьев. Сердце колотилось где-то в горле.
Прозвенел звонок. Школьный двор наполнился шумом и гамом. Дети высыпали на улицу пестрой толпой. Инна всматривалась в лица, боясь пропустить, не узнать. И вдруг увидела.
Он вышел одним из последних. Максим вырос, вытянулся, стал похож на нее больше, чем она ожидала. Те же упрямые темные брови вразлет, тот же решительный подбородок, только взгляд... Взгляд был не детским. Он шел сгорбившись, волоча рюкзак по асфальту, словно нес на плечах всю тяжесть мира. На лице застыло выражение угрюмой обиды и отчуждения. Он был один, без друзей.
— Максим! — она окликнула его негромко, боясь испугать.
Мальчик вздрогнул, остановился и резко обернулся. На долю секунды в его карих глазах мелькнула растерянность, даже какая-то искра детской радости, узнавания, но она тут же погасла, сменившись злостью и глухим недоверием. Он насупился, сжал лямки рюкзака.
— Тебе чего? Ты кто такая? — его голос предательски дрожал, ломаясь на высоких нотах.
Инна сделала шаг навстречу, открыла ладони, показывая, что безоружна.
— Я... Я твоя мама, Максим.
— У меня нет мамы, — отчеканил он, делая шаг назад, словно от прокаженной. — Моя мама — воровка и пьяница. Бабка сказала, ты в тюрьме сидела, потому что деньги у нас украла. Не подходи ко мне!
У Инны внутри все оборвалось. Слова сына резали больнее любого приговора. Но она знала, что нельзя сдаваться, нельзя плакать, нельзя давить.
— Да, я сидела в тюрьме, — ее голос звучал ровно и твердо. — Это правда. Но остальное — ложь. А ты хотел бы узнать настоящую правду? Не то, что тебе вдалбливала бабушка все эти годы, а то, как все было на самом деле? У меня есть документы, Максим. Факты.
Мальчик колебался. Он переминался с ноги на ногу, глядя то на мать, то в сторону. Детское любопытство и глубоко запрятанная тоска по матери боролись в нем с обидой и внушенной ненавистью. Наконец, он шмыгнул носом и едва заметно кивнул.
— Ладно. Только быстро.
Они сели на облупленную скамейку в сквере напротив школы. Между ними лежала старая сумка Инны, как разграничительная линия. Она достала папку с документами — копии, справки, выписки, которые ей удалось собрать и сохранить через адвоката, даже когда надежды почти не было.
— Четыре года назад, сынок, я работала в фирме, которую создала сама, с нуля. Мы занимались поставками стройматериалов. Твой отец был моим партнером, но дела вести не умел и не хотел. Ему нравилось тратить, а не зарабатывать. Мы стали терять клиентов, деньги уходили в никуда.
Максим слушал, не глядя на нее, ковыряя носком кроссовка землю, но Инна видела, что он ловит каждое слово.
— Ираида Степановна тогда предложила "гениальный" план спасения. Переоформить все якобы существующие долги на меня, а активы фирмы переписать на Андрея. Чтобы спасти семейный бюджет от банкротства. Якобы фиктивный развод и раздел имущества.
— И ты согласилась? — недоверчиво спросил Максим, искоса глянув на бумаги.
— Да, согласилась. Я была дурой, Максим. Влюбленной дурой, которая верила своей семье. Я думала, что так будет лучше для тебя, чтобы ты ни в чем не нуждался. Но твоя бабушка подменила документы. Вместо простого переоформления они сфабриковали дело о растрате. Понимаешь? Подкупили двух кладовщиков, свидетелей, которые показали, будто я воровала наличные из сейфа и вывозила товар налево.
Инна разложила перед сыном листы.
— Вот, смотри. Это показания бухгалтера, а это — реальная банковская выписка, которую суд почему-то не принял к сведению. А вот письмо дяди Валеры, помнишь такого? Он был начальником склада.
Глаза Максима расширились.
— Дядя Валера? Который мне вертолет подарил?
— Да. Он написал мне в колонию год назад. Его совесть замучила. Он признался, что Ираида Степановна заплатила ему за ложные показания, обещала лечение его больной матери оплатить. Он готов подтвердить это в прокуратуре.
Максим молчал долго. Он брал листы, читал сухие казенные строчки, и его лицо менялось. Детская обида уступала место взрослому, тяжелому осознанию.
— И что же получается? — прошептал он, поднимая на мать глаза, полные слез. — Они все врали? Бабка врала? Папа врал?
— Получается, что так, сынок. Правда вот такая, горькая. Дело сейчас пересматривают. У меня появились новые свидетели, дядя Валера и еще двое. Я ни в чем не виновата перед тобой, Максим. Кроме того, что была слишком доверчивой.
Мальчик судорожно вздохнул и вдруг прижался к ней. Неловко, резко, уткнувшись лицом в ее старую куртку. Инна обняла его, вдыхая запах его волос, пыли и школьного мела. Слезы наконец-то потекли по ее щекам, смывая годы боли.
Вечером того же дня Инна стояла у подъезда знакомой панельной девятиэтажки. Окна на четвертом этаже горели тусклым желтым светом. Ей не нужно было туда идти, она могла просто забрать сына и уйти, но точку поставить было необходимо.
Она поднялась на этаж, нажала на звонок. За дверью долго было тихо, потом послышалась возня. Дверь открыла Ираида Степановна. Время не пощадило ее: некогда статная женщина ссохлась, ссутулилась, лицо покрылось сеткой глубоких морщин, а домашний халат был засаленным. Увидев Инну, она побледнела, ее рот перекосило.
— Чего тебе здесь нужно, каторжанка? — прошипела она, пытаясь загородить проход. — Я сейчас полицию вызову!
— Вызывайте, — спокойно ответила Инна. — Им будет интересно послушать про подлог и лжесвидетельство. Я пришла поговорить с сыном и с Андреем.
— Никогда этого не будет! Никогда! Уходи отсюда!
Ираида Степановна попыталась с силой захлопнуть дверь, но из глубины коридора появилась шатающаяся фигура. Инна едва узнала бывшего мужа. Одутловатое, отекшее лицо, дрожащие руки, грязная майка. От него за версту разило кислым перегаром и немытым телом.
— Кто там, мам? — прохрипел он, щурясь на свет. — Инна?
Он замер, хватаясь за косяк двери, чтобы не упасть. В его мутных глазах проступил ужас пополам с каким-то жалким подобием стыда.
— Инна... — пробормотал он неуверенно. — Ты... ты правда вернулась?
— Как видишь, — ответила она, глядя на него не со злостью, а с брезгливой жалостью. — Но знаешь, Андрей, я не злюсь на тебя. Ты и сам себя достаточно наказал. Посмотри, во что ты превратился.
Андрей опустил голову, его плечи затряслись.
— Я не хотел... не хотел я, Инка. Это мать... мать говорила, что так будет лучше, что ты все равно от нас уйдешь, что бизнес заберешь, к другому мужику сбежишь. Она надавила...
— А я тут при чем, Андрей?! — взвизгнула Ираида Степановна, вцепляясь сыну в рукав. — Ты думай, что говоришь, пьянь подзаборная! И вообще, не слушай её! Она снова хочет семью нашу разрушить!
— Какую семью? — тихо, но так, что звенело в ушах, спросила Инна. — Какую семью, Ираида Степановна? Вы превратили своего сына в алкоголика и тряпку. Внук от вас на улицу сбегает, видеть вас не может. А сами вы живете в постоянном страхе, вздрагиваете от каждого звонка, боясь, что правда всплывет наружу. Это не семья, это руины. Пепелище.
За спиной свекрови появилась фигура Максима. Он уже был одет, с рюкзаком за плечами.
— Бабуля, а это правда про документы? Про то, что вы дядю Валеру подкупили? — спросил он звонким голосом.
Ираида Степановна растерялась. Впервые за все эти годы властная маска сползла с ее лица, обнажив испуганную, жалкую старуху.
— Максимка, внучек мой, ты ей не верь! Она зечка, она тебя обманывает! Она хочет нас поссорить!
— А я уже поверил. И проверил, — твердо сказал мальчик, выходя вперед и вставая рядом с матерью. — Я звонил дяде Валере полчаса назад. Он мне все подтвердил. И про деньги, и про угрозы.
Максим посмотрел на Инну, взял ее за руку. Его ладонь была теплой и крепкой.
— Мама, а можно я с тобой пойду? Прямо сейчас. Я не хочу здесь оставаться.
Инна сжала руку сына.
— Конечно, сынок. Пойдем.
Они развернулись и начали спускаться по лестнице. Вслед им неслось бессильное проклятие Ираиды Степановны и тихие всхлипывания Андрея, который сполз по стене на пол и закрыл лицо руками.
Жизнь начала налаживаться не сразу. Пришлось много побегать по инстанциям, пожить на съемной однокомнатной квартире, считая копейки. Но через месяц справедливость восторжествовала официально. Дело было пересмотрено благодаря показаниям свидетелей. Инну полностью реабилитировали, восстановив ее честное имя. Ираиде Степановне предъявили обвинения в мошенничестве и даче ложных показаний, но, учитывая возраст, она получила условный срок, который, впрочем, окончательно подкосил ее здоровье.
Андрей попал в городскую больницу с острым алкогольным психозом — "белой горячкой". Организм не выдержал многолетнего запоя.
Одним солнечным весенним днем Инна сидела с сыном в небольшом уютном кафе. Они ели мороженое, как когда-то в детстве. Максим увлеченно рассказывал про новый компьютерный класс в школе, про то, что записался на секцию бокса. Инна слушала его болтовню и ловила себя на мысли, что счастлива. Просто, по-человечески счастлива.
— Мам, а ты их простила? — вдруг серьезно спросил мальчик, откладывая ложечку.
Инна задумалась, глядя в окно, где распускались почки на деревьях.
— Знаешь, сынок, месть — это яд. Он отравляет прежде всего того, кто его носит в себе. Я четыре года копила злость, планировала, как им отплачу, как они будут страдать. А когда вернулась и увидела их... то поняла: они уже наказаны. Жизнь их наказала страшнее, чем могла бы я. Твоя бабушка теперь одна, всеми покинутая, папа тяжело болен и потерял человеческий облик. Злость ушла, осталась только жалость.
Она накрыла руку сына своей.
— Но самое главное — ты снова со мной. Ты понял правду, ты поверил мне. Это дороже любой мести. А если бы я начала мстить, я бы стала такой же, как они. Злой и несчастной. Счастье не строится на чужой боли, Максим. Я хочу быть счастливой с тобой, здесь и сейчас.
Максим кивнул, обдумывая ее слова.
— Мам, а можно мы папе поможем, когда он из больницы выйдет? — тихо спросил он. — Врачи говорят, ему реабилитация нужна, иначе он умрет. Он... он не такой уж плохой был раньше. Просто слабый очень. И глупый.
Инна внимательно посмотрела на сына. В его глазах не было злорадства, только взрослая мудрость и готовность прощать, которой многим взрослым так не хватает.
— Конечно, поможем, — мягко улыбнулась она. — Мы же люди, Максим. Семья на то и семья, чтобы поддерживать, даже если кто-то оступился. Поможем, чем сможем. Но жить он будет отдельно.
Они вышли из кафе на залитую солнцем улицу. Впереди была новая жизнь — непростая, требующая труда и терпения, но честная и свободная. И этого было вполне достаточно для настоящего счастья.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!