Почему мы позволяем незнакомцам судить о нас по тряпкам? Один взгляд — и ты уже взвешена, оценена, разложена по полочкам. Будто на лбу ценник наклеен. Марина окинула меня таким взглядом, словно я не в палату вошла, а в грязный хлев забрела. Смерила с ног до головы, задержалась на застиранном фланелевом халате в цветочек. Старенький, да... ну и что? Сколько в нем прожито, сколько бессонных ночей у детских кроваток проведено.
— Ну, здравствуйте, — процедила она сквозь зубы. Будто я ей зубную боль причинила своим появлением. — Я Марина. А вы, надо полагать... новенькая?
Я кивнула. Горло пересохло. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в запахе хлорки и дешевого освежителя, который висел в палате удушливой пеленой. Внутри всё сжалось. Но я только крепче сжимала свою любимую эмалированную кружку с трещинкой на боку.
Первые три дня я была для неё пустым местом. Тенью в застиранных цветочках. Марина — самопровозглашенная королева палаты №4. Золотой браслет-змейка на её пухлом запястье так и сверкал, когда она картинно щелкала семечки. Громко так, с вызовом. "Мой-то в министерстве," — летело через палату каждые пять минут. — "А невестка-то, дура, опять не те лилии притащила. Смердят!" Она говорила по телефону часами, выставляя свою жизнь напоказ, как товар на витрине.
А я что? Я молчала. Слушала. К концу первой недели я знала всё: сколько стоит её итальянский унитаз, почему её зять — законченный неудачник, и какой марки крем она втирает в свои "аристократические" пятки. Она ведь даже не спросила, как меня зовут. "Эй, новенькая, подай воды," — бросала она, не отрываясь от экрана смартфона.
Шли недели. Тон её становился всё ядовитее. Она словно питалась моим смирением, моей тишиной. Честное слово, иногда мне казалось, что она специально рассыпает шелуху от семечек ближе к моей кровати. К месяцу третьему — а лечение затянулось — она окончательно уверовала в свою безнаказанность. "Вот ты, милочка, всю жизнь, небось, полы мыла? Видно же по рукам. А я... я жизни вкусила." Я смотрела на свои руки, сухие, с узловатыми пальцами, и улыбалась про себя. Она ведь и понятия не имела, чьи это руки на самом деле. Но я ждала. Ждала того дня, когда маски полетят на пол вместе с её дешевым гонором.
В тот вторник дверь в палату распахнулась без стука. В коридоре — четкий шорох дорогих туфель. Марина уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать очередную колкость про мой "нищенский" казенный завтрак. Но слова застряли у неё в горле. В комнату вошел мой сын. Костя. В костюме, который стоил как годовая зарплата Марининого зятя-министра. За ним — главврач клиники, тот самый, перед которым Марина лебезила и заискивала неделю назад, пытаясь выбить себе отдельный телевизор.
— Мама, — Костя обнял меня, и я почувствовала запах его дорогого парфюма, перебивший вездесущую хлорку. — Машину подали. Прости, что задержался, сделка в холдинге затянулась. Все документы на выписку я уже подписал.
Надо было видеть лицо Марины.
Оно не просто побелело — оно стало цвета того самого больничного кафеля, тусклого и холодного. Рот открылся, рука с золотой змейкой задрожала так сильно, что телефон выпал на одеяло. Тишина в палате стала такой густой, что её можно было резать ножом.
— Это... ваш? — выдавила она наконец. Голос сорвался на жалкий писк.
Я медленно встала. Спокойно поправила свой старый халат. Посмотрела ей прямо в глаза — в них теперь плескался не гонор, а первобытный, липкий страх.
— Мой, Марина. И, кстати... ваш зять вчера три часа просидел в приемной у моего сына. Умолял о контракте. Костя, напомни мне, чтобы он его не принимал. Хамство в семье — это плохой признак для делового партнера. Значит, и в делах гнильца есть.
Я не стала дожидаться ответа. Да и что она могла сказать? Её миф о собственном величии рассыпался в пыль под моими стоптанными тапочками. Пока медсестра, вдруг ставшая невероятно вежливой, помогала мне подхватить сумку, Марина сидела неподвижно. Смотрела в одну точку. Она ведь так привыкла судить по обертке... А обертка оказалась обманчивой, колючей, как это больничное одеяло.
Через час, когда мы уже ехали в машине, мне позвонили. Это был её зять. Голос дрожал, он рассыпался в извинениях за "недоразумение", которое допустила его теща. Умолял простить "пожилую женщину". Но моя позиция была твердой. Твёрже гранита. Я слишком долго слушала её издевательства, чтобы просто "понять и простить" ради чьей-то прибыли.
— Теперь она поработает над своей вежливостью, — сухо отрезала я. — А вы ищите другие инвестиции. Урок должен быть выучен до конца.
Мир перевернулся. Теперь не я пряталась в углу, стараясь не отсвечивать, а она судорожно искала способ загладить вину. Но поздно. Некоторые двери закрываются навсегда, если в них сначала плюнули. Справедливость — она ведь дама суровая.
Когда я выходила из машины у своего дома, я чувствовала странное облегчение. Знаете, такое бывает, когда сбрасываешь с плеч пудовый мешок с песком. Я сняла этот старый халат и, не задумываясь, бросила его в мусорный бак у подъезда. Свое он отслужил. Он был моим щитом, моей маскировкой, за которой я увидела истинное лицо человека.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. Хотя мне это звание и даром не нужно.
Марина больше не звонит. Её зять в итоге потерял тот контракт, а саму "министерскую тещу" теперь не слышно и не видно. Говорят, она теперь тише воды ниже травы. Даже в очереди в хлебном не лезет вперед, всё оглядывается. Жизнь — штука ироничная. Она очень любит бить по носу тех, кто задирает его слишком высоко, забывая, что под ногами может оказаться обычная лужа.
Через месяц я вернулась в ту клинику. Но уже не как пациентка. Я выкупила контрольный пакет акций этого центра. Просто чтобы медсестры больше не дрожали перед такими "Маринами", а обычные женщины в застиранных халатах получали уважение, которое заслужили. А ту старую эмалированную кружку я сохранила. Она стоит у меня в новом кабинете, на самом видном месте.
Напоминает каждый день: человек внутри всегда важнее того, что на нем надето.
А вы часто ошибались в людях, глядя только на марку их часов или чистоту обуви? Может, стоит присмотреться получше, пока жизнь не устроила вам свой собственный экзамен? Ведь в каждом "старом халате" может прятаться тот, кто завтра решит вашу судьбу одним коротким звонком. Понимаете, о чем я?
Почему мы позволяем незнакомцам так легко судить о нас? Один взгляд – и будто у тебя на лбу ценник наклеен. Марина окинула меня таким взглядом, будто я не в палату вошла, а в грязный хлев забрела. Смерила с ног до головы. Халат, да. Старенький. Зато сколько он повидал… Сколько в нем прожито.
«Ну, здравствуйте, – процедила она сквозь зубы. – Я Марина. А вы, надо полагать… новенькая?»
Я кивнула. Горло пересохло. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в запахе хлорки и дешевого освежителя воздуха, который висел в палате, как удушливая пелена. Там, дома, стоит только закрыть глаза, и я снова. Уютная кухня, запах кофе… Треснувшая эмалированная кружка, любимая. И этот дом… Он пахнет. А здесь… Здесь я никто. Просто женщина в старом халате.
Марина, между тем, уже вовсю обживалась. Достала из огромной сумки шелковый платок. Золотой браслет-змейка зловеще блеснул. Тихий скрип колес каталки в коридоре только подчеркнул ее.
«Я тут уже неделю, – продолжала она, словно вещала с трона. – После операции. Так что, если что нужно… обращайтесь».
«Если что нужно…» Да что ей может понадобиться от такой, как я? Разве что бесплатная уборщица. Или жилетка, чтобы поплакаться о своих богатых проблемах. Внутри все закипало, но я только крепче сжала в руках колючее шерстяное одеяло.
«Спасибо, – выдавила я из себя. Голос дрогнул.
Она демонстративно выставила на тумбочку целый арсенал дорогой косметики. Тональный крем в тяжелой стеклянной баночке, пудра с золотым тиснением, помада в элегантном футляре. Все это явно стоило больше, чем вся моя одежда вместе взятая. А приторный аромат лилий от ее букета, казалось, душил меня.
«Это все мои верные помощники, – промурлыкала Марина, открывая баночку крема. – Без них я никуда. Надо же хоть как-то поддерживать себя в форме». Она взглянула на меня оценивающе. И тут я увидела в ее глазах… страх? Нет, скорее, пренебрежение. Как к бедной родственнице, которую неловко пригласили на праздник.
Она так и не спросила, как меня зовут. Просто села на кровать, включила… И тут, в тишине палаты, я вдруг услышала непрерывное щелканье семечек. Кажется, это доносилось с соседней койки. Женщина, закутанная в серый платок, не проронила ни слова с момента моего появления. Она только смотрела на меня… И в ее глазах я увидела что-то такое… Что-то, от чего по спине пробежал холодок. Что скрывается за ее молчанием?
«Боже. Двадцать лет. Двадцать лет… А к вам что, даже кошки не приходят?»
— Марина, моя новая соседка по палате, даже не отрываясь от пудреницы, издевательски улыбнулась. Ее дорогие духи, смесь жасмина и чего-то удушающе-сладкого, били в нос, смешиваясь с тошнотворной хлоркой больничного воздуха. Накрашенные губы шевельнулись, словно она произносила нечто невообразимо остроумное. «Кошки?»
Я проглотила комок в горле. Шерстяное одеяло, которым я себя укрывала, казалось, впивалось в кожу. Холод. Внутри. Не от ее слов. От этой насмешки.
Она лежала, развалившись, на соседней кровати, вся такая. На ее запястье блестел золотой браслет в виде змеи. А я… Я была в старом, застиранном халате в мелкий цветочек. Вся моя жизнь, вся моя сущность, казалось, умещалась в этой трещине на эмалированной кружке, которую я держала в руках.
— Ну да, — она захлопнула пудреницу с таким звуком, будто бросила бриллиант. — У меня вот, знаете, даже кошка есть. Такая пушистая, сибирская. Я ее с собой. А у вас, наверное, никто не навещает?
Ее золотой браслет-змея сверкнул. В тусклом свете лампы он казался живым. А я? Я смотрела на нее, и внутри всё закипало. Хотелось кричать. Кричать, что я не скучная. Что я не одинокая. Но слова застревали. Я была словно парализована. Не от страха. От какой-то глубокой, изматывающей усталости. Усталости от того, что меня постоянно оценивают, сравнивают, унижают.
— А вы, — она вдруг наклонилась вперед, взгляд ее упал на мою руку, сжимающую кружку. — Вы чем занимаетесь? Ну, в обычной жизни?
— Я… — начала было я, но тут же осеклась. Что я пишу? Что я мечтаю? Кем-то, кем я когда-то была?
— Да ладно, — Марина махнула рукой, словно отгоняя муху. — Наверняка какая-нибудь скучная офисная работа. Бумажки перебирать. Знаем, проходили.
В коридоре громко, нарочито. Я вздрогнула.
— Или, может, вы… — она снова. Не жалость. Скорее, злорадное любопытство. — Может, вы из тех одиноких, которым уже за… ну.
Ее щелканье семечками стало громче. Непрерывное, мерное. Я подняла глаза.
Всегда ли отсутствие звонков означает, что человек никому не нужен?
К Марине приходят шумные гости, подчеркивая тишину вокруг кровати героини. Я помню этот момент так, будто он был вчера.
Воспоминания о муже и о том договоре, который они заключили перед его уходом. Это чувство не покидало меня долгое время.
Героиня отказывается от передачки, которую Марина предлагает «из жалости». В тот день всё изменилось.
Что за звонок сделала героиня, пока палата спала?
Может, изменить всё? Вот это вопрос. Марина, эта женщина, чье лицо я раньше видела только на фото в журнале «Успех», склонилась надо мной. Ее губы, подведенные так вызывающе, что казались нарисованными, слегка приоткрылись.
— Знаешь, — прошипела она, и в воздухе повис запах ее дорогих духов, каких-то тяжелых, цветочных, как в церкви. — Такие, как ты… вы же просто балласт. Для экономики.
Для нормальной жизни. Просто балласт. Я смотрела на нее. Смотрела, как она, вся такая блестящая, в этом своем платье, у моей койки в больнице, где я валялась после операции. Она, Марина, жена моего, теперь уже бывшего мужа. Она. Пришла. Ведь посмотреть.
Внутри что-то скрутилось. Ком. Холодный, липкий. Мне хотелось ей в лицо плюнуть. Хотелось схватить эту эмалированную кружку с трещиной, которая стояла на тумбочке, и запустить ей прямо в эту ее нарисованную губу. Но я не могла. Даже встать не могла. Только глазами.
Все эти месяцы, что я провела в четырех стенах, пока он, мой муж, строил новую жизнь с ней, я верила. Верила, что это временно. Что он одумается. Что вернется. А она. Она мне в глаза говорила, что я "слабая". Что я "не умею жить". Что я "привыкла, что за меня всё решают". И вот теперь, когда я лежала здесь, беспомощная, она пришла добить.
Но что-то щелкнуло. Не в голове. В животе. Или в груди. Где-то злость. Не та, что кричит. А та, что молчит. Та, которая, знаешь, как лед. Холодная. И такая твердая. Я вспомнила тот день, когда он ушел. Его слова. Его подпись. И ее слова: "Ты никогда не будешь такой, как я".
И тут я решила. Нет. Не буду. Никогда. Я посмотрела на нее. На ее ухоженное лицо. На ее золотой браслет-змейку. И улыбнулась. Ей. Так, как умеют улыбаться только те, кто понял, что мир не закончился. Что даже из этой больничной палаты, из этой вот жизни, можно что-то построить. Или разрушить.
Я решила, что не буду ждать. Не буду плакать. Не буду просить. Я докажу ей. Докажу ему. Всем им. Что я не балласт. Что я — это я.
И тогда. Когда она, наконец, встала, чтобы уйти, и ее дорогие духи растворились. Шаги. В коридоре. Тяжелые. Уверенные. Не те, что спешат. Не те, что ищут медсестру. Этот человек шел целенаправленно. И он явно… Марине. Сердце забилось. Нет, не от страха. От предвкушения. Кто это? Кто мог прийти сюда, в эту палату, в это время? Кто-то, кто знал. Кто-то, кто принес весть. Или... что-то.
Дверь палаты медленно скрипнула. И в проеме показался силуэт. Мужчина. В дорогом пальто. И глаза его. Они искали. Меня? Или кого-то другого? И я поняла. Я всё поняла.
— Марина? — в дверях стоял мужчина в строгом костюме. Не врач. Не медбрат. Скорее... адвокат. Или нотариус. Свекровь, наверное, постаралась. Прислала своего цербера, чтобы… Она говорила… Было, Боже, как давно это? Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как я слышала ее елейный голос. "Ты никогда не сможешь построить что-то стоящее. Ты слишком мягкая. Тебя обведут вокруг пальца". Я тогда молчала. Опустив глаза в пол. Смотрела на трещину на эмалированной кружке с чаем. Стоит только закрыть глаза, и я снова там. На той кухне. В застиранном фланелевом халате в цветочек. А она... Она сидит напротив. В дорогом костюме. Смотрит на меня. Внутри всё закипало, но я только крепче сжимала кружку. Боялась, что голос дрогнет. Боялась показать свою слабость. А сейчас? Сейчас я не боюсь. Выпрямляю спину.
И, кажется, даже этот жалкий больничный халат не может скрыть моей… упрямства. Желания доказать. Доказать, что я чего-то стою.
— Вы ко мне? — спрашиваю спокойно. Даже удивилась, как ровно прозвучал мой голос.
Мужчина кивает.
— Вот что я хочу сказать… — Он подходит ближе. От него пахнет дорогим одеколоном и свежей бумагой. — Я нотариус, — говорит он. — Меня зовут Игорь Сергеевич. Я прибыл по просьбе…
И тут он делает паузу. Смотрит на меня внимательно, как будто оценивает. Я вижу в его глазах… удивление. Сочувствие?
— …вашей… клиентки. Клиентки? Какой клиентки? Я что-то пропустила?
Он достает из портфеля папку, открывает ее и начинает читать. Медленно. Четко.
Скрип колес каталки в коридоре. Непрерывное щелканье семечек за соседней койкой. Приторный аромат лилий от букета соседки. Все это раздражает, мешает сосредоточиться. Но я слушаю. Внимательно слушаю каждое слово. И чем больше он говорит, тем больше я понимаю… я ничего не понимаю. Какие-то фонды. Какие-то акции. Какие-то проценты. Какие-то… миллионы?
— …Таким образом, — заканчивает Игорь Сергеевич, — вы являетесь владелицей… — Он снова делает паузу. Смотрит на меня. И в его глазах теперь уже не удивление, а… благоговение. — …крупнейшего инвестиционного фонда «Феникс». О котором, я думаю, вы читали в новостях на прошлой неделе.
Что? Я? Владелица фонда? Это какая-то ошибка. Это сон. Это бред.
— Вот что я хочу сказать… — Я смотрю на него. Смотрю на документы. Смотрю на свои руки. Колючее шерстяное одеяло. Холодная никелированная спинка кровати. Все реально.
— Вы… ошиблись, — говорю я. — Это не может быть правдой.
Игорь Сергеевич улыбается. Устало. Как будто он уже привык к таким реакциям.
— Я понимаю ваше… — говорит он. — Но все документы. Все проверено. Вы — это вы.
Он протягивает мне газету. На первой полосе — мое фото. Сделанное несколько лет назад, когда я еще была… счастлива? Под фото — заголовок: «Новая владелица «Феникса» — кто она?».
Я начинаю читать. И чем больше я читаю, тем больше я понимаю… моя жизнь изменилась. Навсегда. Но как? Кто это сделал? И зачем?
И тут я вспоминаю. Один разговор. Много лет назад. С моим отцом.
— Марина, — говорил он тогда. — Ты должна быть готова ко всему. Жизнь — это игра. И в этой игре нужно уметь выживать.
Он был очень богатым человеком. Но никогда не показывал этого. Жил скромно. Помогал другим. И всегда говорил, что деньги — это не главное. Главное — это семья. И любовь.
Но, видимо, он знал. Знал, что когда-нибудь… И он оставил. Но зачем? И почему сейчас?
— Ты… чего? — выдохнула Марина. Она стояла в дверях моей палаты, застывшая, как муха в янтаре. Вся такая… дорогая. Платье от Dior, туфли от Manolo Blahnik. И этот браслет золотой, змеей обвивающий ее пухлое запястье…
— Я… — начала она, запинаясь, — я просто хотела узнать… как ты?
Как я?! Да ты серьезно?
– Видишь, – Жива пока. Вот и отворачиваюсь к окну. А там – разлил краску, серое небо, как будто кто-то. И одинокий тополь качается от ветра. Прямо как я.
Внутри все кипит, но я только крепче сжимаю кружку с чаем. Трещина на эмали противно царапает палец. Кружка – моя, старая. Из дома. Специально. Не могу я из этих. Там вкус какой-то… чужой.
Марина мнется у двери. Вижу боковым зрением. Не знает, что сказать. И правильно. Слова тут лишние.
– Ты… прости меня, – выдавливает она наконец. – Я не знала… Не знала!
Да ты все знала! Знала, что я – никто. Что я – пыль под твоими ногами. Что я – приложение к твоему мужу, к твоему дому, к твоей жизни.
Я молчу. Смотрю в окно. Вижу, как дождь начинает моросить. Мелкий, противный. Как слезы.
– Я думала… – продолжает она, – я думала, тебе это…. Ну, этот бизнес. Ах, вот оно что! Значит, я должна была и дальше варить борщи? Я должна была и дальше смотреть, как ты, такая вся из себя, командуешь парадом?
– Марина, – говорю спокойно. – Ты правда думала, что я буду плакать и умолять тебя вернуть?
Она молчит. Опускает глаза. И тут я вижу – она боится. Настоящего страха в ее глазах я раньше не видела. Всегда – снисходительность, презрение. А тут – страх.
– Ты… ты же понимаешь, – говорит она, – это все не просто так… Это Игорь…
Игорь! Всегда Игорь! Он за тебя все решал, а ты только кивала головой. И вот до чего докивала!
– Игорь уже ничего не решает, – отвечаю я. – Теперь решаю я.
Она вздрагивает. Поднимает на меня глаза и видит – там лед. Лед и ненависть.
– Ты… ты же не такая… А? Какая, Марина? Ты меня хоть раз видела настоящую? Без маски жены, матери, домохозяйки? Нет. Ты видела только то, что хотела видеть.
– Одиночество, Марина, – говорю я тихо. – Это когда вокруг люди, а поговорить не с кем. А у меня просто тишина.
И тут я слышу, как скрипят колеса каталки в коридоре. Кто-то стонет. Пахнет хлоркой и дешевым освежителем воздуха. А еще – приторным ароматом лилий. Наверное, букет принесли. От Игоря.
– Мне пора, – говорю. – Доктор ждет.
И начинаю вставать с кровати. Медленно, чтобы не закружилась голова. Колючее шерстяное одеяло сползает на пол. Я смотрю на Марину. Она все еще стоит в дверях, как привидение. И в глазах у нее – вопрос. Главный вопрос ее жизни.
– Ты… куда? – спрашивает она.
– Домой, – отвечаю я. – Я выписываюсь.
И тут у нее падает челюсть. А я… я улыбаюсь. Впервые за долгое время. Потому что знаю: самое интересное только начинается.
И я оставляю ее там. В палате. Один на один со своим стыдом. Но когда я уже почти вышла из палаты, за спиной раздался ее голос… совсем тихий, какой-то жалобный. Не ее голос.
– А как же… мы?
Меня называли тенью.
Тридцать лет я была просто «женой Витеньки» и «той самой невесткой, которой очень повезло». Повезло, понимаете? Как будто я лотерейный билет на помойке вытянула, а не пахала на их семейный бизнес по четырнадцать часов в сутки, пока они по заграницам шампанское хлестали. «Леночка, ты же у нас сильная, ты со всем справишься», — ворковала свекровь, поправляя золотой браслет-змейку на пухлом запястье.
А потом — бац. Сердце сказало: «Хватит, дорогая, я выхожу». И вот я лежу в казенной палате, пахнущей хлоркой и безнадегой, а мой «Витенька» уже оформляет развод, чтобы переписать активы на свою новую пассию Марину. Ту самую, «подругу семьи». Они думали, что я — отработанный материал, ветошь. Что я просто тихо исчезну в тумане своих таблеток, капельниц и бабских обид. Но они кое-что забыли. Тень исчезает только тогда, когда гаснет свет. А я собиралась зажечь такой пожар, в котором сгорят все их шелковые простыни и липовые контракты.
Первый месяц в больнице был адом. Не физическим — к тупой боли в груди привыкаешь быстро, она становится как навязчивый сосед. Адом был телефон. Точнее, его тишина. Ни одного звонка от тех, кому я годами строила карьеры, выбивала кредиты и подчищала хвосты. Ти-ши-на.
К концу второго месяца я начала... нет, не плакать. Я начала считать. Прямо там, в уме, на клочках салфеток, на полях дешевых газет, которые приносила санитарка. Я знала их бизнес лучше, чем они сами — до последней копейки, до каждого гвоздя. Знала каждую дыру в отчетности, каждый «серый» контракт, который Марина подписывала своими холеными ручками, пока я лежала под кислородной маской.
Знаешь, как это бывает? Когда ты на самом дне, у тебя внезапно открывается такое зрение — прямо рентгеновское. Я видела через стены, как рушится их империя без моего контроля. Витенька никогда не умел считать дальше собственного кармана, а Марина... ну, Марина умела только тратить. Я ждала. День за днем, слушая скрип колес каталки в коридоре и глядя на трещину на своей старой эмалированной кружке.
К третьему месяцу я уже не была «бедной Леночкой». Я была сжатой пружиной. Я через дочку, тайком от всех, начала переводить свои личные накопления, те самые «на черный день», в акции их прямых конкурентов. Медленно. Точно. Как хирург, который отрезает лишнее, чтобы спасти живое.
— Ты... чего? — выдохнула Марина.
Она стояла в дверях моей палаты, застывшая, как муха в липком янтаре. Вся такая... неприлично дорогая для этого места. Платье от Диор, туфли от Маноло Бланик — они так нелепо, так вызывающе стучали по линолеуму, испачканному чьим-то разлитым завтраком. И этот браслет золотой, змеей обвивающий её пухлое запястье... Я этот браслет видела полгода назад, когда она клялась мне в вечной преданности.
— Я... — начала она, запинаясь и теребя сумочку, — я просто хотела узнать... как ты?
Как я?! Господи, она это серьезно? Да ты посмотри на меня, дорогуша.
— Видишь, — говорю, — лежу. Жива пока, не дождетесь.
Отворачиваюсь к окну.
А там — серое небо, как будто кто-то разлил грязную краску по холсту, и одинокий тополь качается от ветра. Прямо как я. Внутри всё закипало, хотелось вцепиться в это платье, сорвать этот змеиный браслет, но я только крепче сжала кружку с чаем. Трещина на эмали противно царапала палец.
Марина мялась у двери, не решаясь подойти. Её лицо, обычно идеально напудренное, сейчас пошло какими-то некрасивыми красными пятнами. Она знала. Знала, что проверка из налоговой, которая накрыла их офис вчера утром — это мой прощальный поцелуй. Её руки дрожали так сильно, что сумочка едва не грохнулась на пол.
— Ты... прости меня, — выдавила она наконец, едва шевеля губами. — Я не знала... Честное слово, не знала, что всё так обернётся!
Знала ты всё, деточка. Ты всегда знала, что я для вас — пыль под ногами. Но пыль попала тебе в глаза, и теперь ты плачешь. Её лицо побелело, когда я просто молча выставила вперед пустую кружку.
Я не стала её проклинать. Зачем? Это слишком много чести для такой, как она. Я просто смотрела в окно, слушая, как она уходит, спотыкаясь на своих дорогущих шпильках по больничному коридору. Через неделю меня выписали. Без мужа, без «дружной семьи», но с таким пакетом документов, который превращал Витеньку в банкрота за один рабочий день.
Моя новая позиция была твердой — как лед в стакане виски. Я не просто забрала свою долю. Я забрала всё, что они по глупости считали своим. Теперь их счета были заморожены, а поставщики один за другим, словно по команде, переходили к моей новой фирме. Витенька пытался звонить, сначала угрожать, потом — жалко умолять. Я не брала трубку. Зачем мне слушать шум помех? За меня говорил мой адвокат, человек с глазами, как у голодной акулы, и сердцем из холодной нержавейки.
Цена моей свободы оказалась высокой — три месяца в четырех стенах и шрам на сердце размером с кулак, но я не жалела ни об одной секунде. Справедливость — это ведь не когда злодея сажают в клетку. Это когда ты забираешь у него ключи от его собственной жизни и меняешь замки.
Прошло восемь месяцев. Знаете, где я сейчас? Сижу в своём новом кабинете на двадцать втором этаже. Окно в пол, вид на весь центр города. Пахнет дорогим кофе и хорошей кожей, а не хлоркой и старыми бинтами. Моя компания генерирует такие обороты, что Марине и в самых смелых мечтах не снилось.
Вчера она снова позвонила мне. Сама. Голос дрожал, срывался на какой-то жалкий, почти собачий писк: «Леночка, Вите нужна работа... хотя бы водителем, у нас долги, за квартиру платить нечем... помоги, мы же не чужие люди».
Я помогла. А почему нет? Я же не зверь. Я взяла его. Но на моих условиях. Теперь мой бывший муж возит мои документы и забирает мою почту, стараясь не смотреть мне в глаза в зеркало заднего вида. А его Марина... она больше не носит Диор. Она работает обычным кассиром в супермаркете прямо у моего дома. Иногда я специально захожу туда после работы, покупаю самую дорогую бутылку вина и молча смотрю, как она пробивает чек, пряча руки с облезшим маникюром под прилавок.
Я смотрю на неё и не чувствую ни злости, ни радости. Только глубокое, спокойное удовлетворение. Я больше не та женщина, которая плакала в больничную подушку от несправедливости. Я — та, кто купила это здание, этот магазин и, кажется, всю эту чертову жизнь.
Я не просто выиграла. Я стала их королевой, и они это знают каждой клеткой своей кожи.
А вы смогли бы наступить на горло своей обиде, чтобы превратить её в свой самый успешный капитал?
