Лето в деревне дышало особой, неторопливой благодатью. Ранним утром, когда солнце лишь краешком выглядывало из‑за леса, всё вокруг будто застывало в нежном сиянии. Роса на траве переливалась, словно рассыпанные бриллианты, а воздух был напоён ароматами цветущих лугов и свежеиспечённого хлеба — где‑то уже начинали топить печи. В огородах шелестели листья, за плетёными заборами сонно перекликались куры, а вдалеке, за яблоневыми садами, едва слышно журчала речка.
Зина привыкла просыпаться на рассвете. Пока в доме ещё царила тишина, она выходила на крыльцо, садилась на тёплую от ночного тепла ступеньку и смотрела вдаль. Там, за рядами яблонь и кустов малины, прятался дом Даши — будто остров, до которого не дотянуться рукой.
Даша всегда была для неё не просто сестрой. Она была той тихой гаванью, куда можно было причалить в бурю семейных забот. Когда в доме становилось шумно, когда младшие плакали, а мать, уставшая от бесконечных дел, опускала руки, Даша умела всё уравновесить. Одним взглядом, одним словом она возвращала порядок. Её рассудительность, её спокойная улыбка — всё это создавало вокруг неё особый круг тишины, в который так хотелось вернуться.
Теперь этого круга не было. Дом казался Зине переполненным звуками, которые раньше она не замечала: скрип половиц, стук дверей, голоса соседей за окном, лай собаки в соседнем дворе. Без Даши всё выглядело иначе — будто кто‑то убрал невидимую нить, связывающую воедино разрозненные части их быта.
«Без неё дома стало совсем тяжко», — думала Зинка, сжимая в руках лоскуток ткани, который когда‑то Даша использовала для шитья. Лоскуток хранил едва уловимый запах сухих трав и домашнего уюта — то, чего так не хватало теперь.
Однажды утром, сидя на той же ступеньке крыльца, Зина вдруг поймала себя на странной мысли: «А почему бы и мне не выйти замуж?»
Ведь раньше девушки нередко становились невестами уже в четырнадцать лет. «Чем я хуже?» — спросила она себя, и эта мысль, сперва робкая, стала разрастаться, обретая очертания мечты.
Ей представлялось, что замужество — это дверь в новый мир, где нет места хаосу. Где есть свой дом, своя тишина, свой порядок. Где она сможет быть такой же мудрой и спокойной, как Даша. Где она сама будет хозяйкой своей судьбы, где утро начнётся не с криков и суеты, а с тихого чаепития у окна, с запаха свежеиспечённого хлеба и шелеста листьев за стеклом.
Зина воображала, как встречает рассвет в собственном доме, как расставляет по местам вещи — всё так, как ей хочется. Ей казалось, что именно так она обретёт ту самую тишину, которой ей так не хватало. Тишину, в которой можно услышать собственный голос, свои мысли, своё сердце.
Поскучав, Зинка решила поговорить с Дашей, — она тихонько выскользнула из дома и направилась к новому дому сестры.
Зина постучала, и дверь тут же открылась. На пороге стояла Даша — с тёплой улыбкой.
— Зинка! — воскликнула Даша, обнимая сестру. — Как же я рада тебя видеть!
Внутри дома было тихо. Пахло свежеиспечённым хлебом и травами, которые Даша любила сушить на подоконнике. Зина огляделась: всё было так аккуратно, так продуманно. Здесь действительно царил покой — тот самый, которого так жаждала её душа.
— Я скучала, — призналась она, опустив глаза. — Без тебя дома так шумно…
Даша села рядом, взяла её за руку:
— Знаю, Зинка. Но ты же сильная.
Даша внимательно смотрела на Зину, словно пыталась разглядеть в её горящих глазах то, что девочка сама ещё не осознавала.
— Зина, ты как стрекоза — всё порхаешь, ни на чём не задерживаешься, — мягко сказала она. — Ты хоть думаешь, что дальше будет? Работать пойдёшь или доучишься?
Зина вскинула голову, в её взгляде мелькнуло упрямство:
— Да ну, учёба… Какой прок от этих книжек? Вон у вас все полки ими завалены, а толку? Лучше бы твой Степан с ребятами за углём пошёл — дело настоящее! Вон мать утром угля на десять рублей продала. Книгами сыт не будешь!
Даша глубоко вздохнула, но в глазах её не было раздражения — лишь тихая печаль и твёрдая уверенность. Она поправила стопку книг на столе, провела ладонью по корешкам, будто успокаивая их.
— Зин, книги — это пища души, — сказала она негромко, но так, что каждое слово прозвучало весомо. — Без них человек пустеет изнутри, даже если брюхо полно. Уголь — он сегодня есть, завтра нет. А знание — оно навсегда. Оно и в голодный год накормит, и в тёмную ночь осветит путь.
Дома её встретили крики младших братьев и запах подгоревшей каши. Зина улыбнулась. Теперь это не казалось ей хаосом. Это был её дом, её семья, её жизнь. И она знала: покой начинается не с замужества, не с перемен мест, а с умения видеть красоту в каждом мгновении — в рассвете, в шелесте листьев, в тепле родного крыльца.
С тех пор Зина стала чаще навещать Дашу. Они разговаривали, смеялись, делились мечтами. А Зина училась находить тишину в себе — и это было самое важное открытие в её юной жизни. Тишина, которую никто не мог отнять, которую она могла нести с собой, куда бы ни шла.
Зинка махнула рукой, словно отбрасывая все серьёзные разговоры прочь.
— Даш, ну хватит про книги‑то! Пошли кофту померим — на дискотеку вечером. В комиссионку заглянем. Тётя Глаша вчера привоз разбирала, так там такая кофта!.. Люрексом, блястит!! — глаза её загорелись, она даже притопнула от нетерпения. — Представляешь, как я в ней буду? Все ахнут!
Даша не удержалась и рассмеялась, глядя на сестру. В этом порыве, в горящих глазах, в нетерпеливом притопывании она увидела ту самую Зину — живую, порывистую, вечно гоняющуюся за мимолётной красотой.
— Вот и говорю, ворона ты и есть, — ласково поддела она, но в голосе не было упрёка. — Всё тебе б за блестящим гоняться.
Зина ничуть не обиделась — только фыркнула и потянула Дашу за рукав:
— Ну пойдём, пойдём! Ты же знаешь, как я эту кофту хочу! А ты мне скажешь, идёт или нет. Ты у нас умная, у тебя глаз намётан.
Даша покачала головой, но поддалась этому неудержимому напору. В конце концов, почему бы и не сходить? В её размеренной, наполненной книгами и размышлениями жизни тоже должно быть место простым радостям — пусть даже в виде блестящей кофты из комиссионки.
Даша засмеялась, прищурилась хитро:
— Ну‑ну. А про мальчиков расскажешь? Тогда пойду с тобой.
Зинка насупилась, опустив взгляд на свои босые ноги, поросшие пылью с деревенской улицы.
— Нет мальчиков. И рассказывать не про кого, — буркнула она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
А про себя подумала: «Не про Алёшку же рассказывать… Этот тоже с книгами носится, слова говорит такие — за голову схватишься. Всё ему надо объяснить, всё по полочкам разложить. „Это, Зина, называется метафора“, „это — аллегория“… Как будто без его умных слов мир не обойдётся!»
Она невольно передёрнула плечами. С одной стороны, Алёшка был не злой — даже добрый по‑своему. Но с другой… с ним вечно всё не так, как хочется. Не побегаешь, не похохочешь, не придумаешь тысячу небылиц за пять минут. Только и слышно: «Зина, это нелогично», «Зина, подумай, прежде чем говорить».
— Ну и ладно, — сказала она вслух, поднимая глаза на Дашу. — Пошли уже, а? Кофта ждёт!
В полутёмном помещении комиссионки пахло нафталином и старой тканью — запах, привычный для всех деревенских лавок того времени. Узкие окна едва пропускали солнечный свет, но кофта, висящая на отдельной вешалке у окна, всё же умудрялась ловить лучи и переливаться так, что взгляд невольно притягивался к ней.
Зинка ворвалась в магазин, запыхавшись от бега, и тут же замерла: у заветной вешалки уже топтались две девчонки — Люська и Верка, обе из соседнего переулка. Люська, вытянув шею, уже цепляла кофту за рукав, а Верка, не отставая, тянулась следом.
— Эй, это моя! — выкрикнула Зинка, бросаясь вперёд.
— С какой это стати твоя? — огрызнулась Люська, не выпуская кофту из рук. — Кто первый взял, того и вещь.
Верка, не говоря ни слова, ухватила кофту с другой стороны и потянула к себе. Ткань затрещала.
— Отпустите! — Зинка подскочила ближе, вцепилась в воротник. — Я ещё с утра её приметила! Тётя Глаша сама сказала, что я первая спросила!
— Врешь ты всё! — фыркнула Верка, дёргая кофту на себя. — Никто тебя тут не видел.
Три пары рук метались над блестящей тканью, каждая старалась ухватить её поудобнее. Кофта переходила из рук в руки, люрексовый блеск мелькал, как рыбья чешуя в воде.
— Да пустите же! — Зинка, собрав всю силу, резко рванула кофту к себе, одновременно подставив ножку Люське. Та оступилась, выпустила ткань, и кофта почти оказалась в руках Зины. Но Верка не сдавалась — вцепилась в рукав и потянула обратно.
— Ну и жадные же вы! — выдохнула Зинка, чувствуя, как кофта вот‑вот выскользнет.
Она резко развернулась, прижала кофту к груди и отскочила на шаг. Девчонки бросились за ней, но Зинка уже метнулась к прилавку, за которым дремала тётя Глаша.
— Тёть Глаш, это моя кофта! Я первая её увидела! — выкрикнула она, прижимая драгоценную вещь к себе.
Тётя Глаша подняла голову, окинула взглядом троих раскрасневшихся девчонок, вздохнула:
— Ну что за шум, а? Кофта одна, а вас трое… Ладно, кто первый заплатил, того и кофта.
Зинка, не раздумывая, вытащила из кармана затёртую тряпицу, развернула её и положила на прилавок несколько монет.
— Вот! Я заплатила!
Люська с Веркой переглянулись, но спорить дальше не стали. С досадой фыркнув, они отвернулись и направились к другой вешалке.
Зинка, тяжело дыша, прижала кофту к груди. Та всё так же блестела, даже после всей этой суеты. Девочка улыбнулась: кофта — её. Теперь можно и на дискотеку. И, может быть, даже перед Алёшкой пройтись — пусть увидит, какая она красивая.
Зинка вернулась домой, прижимая к груди заветную кофту. Ещё на пороге она почувствовала: что‑то не так. В избе стояла непривычная тишина — ни привычного стука посуды, ни матушкиного напева. Мать сидела у окна, скрестив руки, и взгляд её, когда она подняла глаза на дочь, не сулил ничего доброго.
— Ну, набегалась? — спросила она негромко, но так, что у Зины внутри всё сжалось.
Девочка молча поставила на лавку кофту, пытаясь придумать, как бы поскорее уйти в свой уголок, но мать уже продолжала:
— В понедельник на работу пойдёшь. В Растряхаевку. Там как раз учетчица нужна.
Зинка побледнела.
— Мам… Да как же так? Туда идти три версты!
— А ты думала, всю жизнь по дискотекам бегать да за блестящими кофтами гоняться? — голос матери стал жёстче. — Пора и делом заняться. От праздной души добра не будет.
Зина закусила губу. В голове вихрем пронеслись мысли: дискотека, кофта, Алёшка, мечты о тихом доме… Всё это вдруг показалось таким далёким, почти нереальным.
— Я… я учиться хотела, — пролепетала она, сама понимая, насколько жалко звучит эта отговорка.
— Учиться? — мать резко встала, отодвинув стул. — Ты вон в зеркало посмотрись — тоненькая, как тростинка. А в глазах — одни глупости. Пора взрослеть, Зинаида.
Зинка опустила глаза. Она знала: когда мать говорит таким голосом, спорить бесполезно. Но внутри всё бунтовало.
— А кофта? — вырвалось у неё почти жалобно. — Я же её купила… на дискотеку…
Мать вздохнула, впервые за весь разговор смягчившись:
— Кофту носи. Но помни: наряд — не работа. Красота без труда — как цветок без корня. Увянет.
Зинка молча кивнула, прижимая кофту к груди. Та всё ещё блестела, но теперь её блеск казался каким‑то холодным, чужим. Девочка медленно прошла в свой угол, села на лавку и уставилась в окно.
За стеклом расстилалась дорога — та самая, что вела в Растряхаевку. Три версты. Три долгих версты, где каждый шаг будет напоминать: детство кончилось.
Вечер опустился на деревню мягко, словно накрыл её тёплым шерстяным платком. За околицей, у старого магазина с облупившейся краской на фасаде, уже собирались стайки ребят — со своим негласным вожаком, со своими шутками и присловьями.
Зинка пришла с подружками — те щебетали, то и дело оглядываясь на мальчишек, поправляли косынки, хихикали. С ними увязался Витька с гармонью: парень широкоплечий, с озорным огоньком в глазах. Он тут же растянул меха, и первые звонкие аккорды разнеслись по двору, привлекая ещё ребят.
Скоро у магазина толпилось не меньше двух десятков: те, кого в округе звали «Грабиловскими» — ватага шумная, задиристая, но для Зинки своя, деревенская. Они двинулись в соседний колхоз на дискотеку — не столько ради танцев, сколько ради самого действа: встречи, разговоров, споров, а порой и горячих стычек.
В просторном зале клуба пахло деревом, свечным воском и пылью — окна были наглухо закрыты, чтобы не дуло, а свет давали керосиновые лампы да пара электрических лампочек под потолком. Пол скрипел под ногами, но это никого не смущало: ребята сбивались в кучки, перебрасывались шутками, присматривались друг к другу.
Девчонки держались стайками — смеялись, шептались, поглядывали на парней. Кто‑то нервно поправлял юбку, кто‑то переплетал косу, кто‑то нарочито громко комментировал музыку. Мальчишки, напротив, старались выглядеть невозмутимыми: переминались с ноги на ногу, пинали носком сапога щепки на полу, косились друг на друга — кто выше, кто шире в плечах, кто смелее взглянет.
Гармонь играла задорно, то срываясь на быстрый перепляс, то замедляясь до лихой частушки. Парни приглашали девушек — не всегда учтиво:
— Ну что, пойдём? А то стоишь как вкопанная!
— Да ты сперва научись танцевать, а потом приглашай!
Смех, толчки, неловкие шаги — и вот уже пара кружится по залу, за ними ещё одна, ещё… Кто‑то сбивался с ритма, кто‑то наступал на ноги, но это лишь добавляло веселья.
Ребята с разных концов села держались особняком: «Совхозные» поглядывали свысока, «Павлихинские» огрызались, «Грабиловские» и вовсе шли напролом — громко, с шутками, с вызовом. Между ними то и дело вспыхивали перепалки:
— Чё смотришь?
— А чё нельзя?
— Можно, только смотри, чтоб потом не пожалеть.
Без драк обходилось редко. То кто‑то толкнёт «не того» парня, то девчонка бросит колкое слово — и вот уже двое сходятся, кулаки сжимаются, вокруг смыкается кольцо любопытных. Но дрались по‑деревенски: без злобы, скорее для порядка. После пары толчков обычно вмешивались старшие или комсомольцы — разводили стороны, усмиряли пыл.
Комсомольцы держались особняком — не столько из высокомерия, сколько по привычке. У них были свои правила: не пить, не курить, не драться «по‑зверски». Но и они не чурались дискотек — танцевали, шутили, иногда даже затевали споры с «некомсомольцами».
Отличие было не в одежде и не в манерах — в выговорах. По утрам понедельника комсомольские активисты собирали собрания, разбирали «проступки»: кто опоздал на работу, кто нарушил дисциплину, кто ввязался в драку. «Некомсомольцы» посмеивались:
— Опять выговоры раздаёте?
— А ты попробуй без них — сразу в разгул уйдёшь!
Но в целом граница была условной. Сегодня ты «некомсомолец», завтра — вступишь в организацию. Главное — чтобы уважали, чтобы знали: ты свой, деревенский, не слабак.
Алешка заметил Зинку издалека. Хоть она и была невысокого роста, её звонкий голос сразу выделялся среди прочих — то заливисто рассмеётся, то выкрикнет что‑то острое, то затянет частушку, подхваченную у Витьки. Он стоял в стороне, наблюдая: как она кружится в танце, как откидывает голову, как блестит на ней та самая кофта — будто звёздочка в полутёмном зале.
Ему хотелось подойти, сказать что‑то умное, но слова застревали в горле. Вокруг — шум, музыка, смех, а он всё не решался. Лишь следил за ней взглядом, думая: «Вот бы хоть раз так же легко, как она…»
А Зинка, будто почувствовав его взгляд, обернулась, улыбнулась — коротко, мимолётно — и снова растворилась в толпе, в музыке, в этом тёплом, шумном, живом вечере.
Зинка стояла в полутёмном зале, прислонившись к стене, и краем глаза следила за Алешкой. Тот разговаривал с какой‑то девчонкой — толстенькой, в юбке, которая уже год как вышла из моды. Зинка невольно поджала губы: «Не видит он, что ли? Витька вон ещё в том году такие на ярмарку снёс — и то за бесценок взяли…»
В этот момент Витька, не сбавляя задора, затянул частушечные мотивы. Гармонь рванула звонко, призывно — и Зинка, не раздумывая, выскочила в круг. Каблучки застучали по скрипучим доскам, кофта — та самая, блестящая, как звёздочка, — заиграла в отблесках керосиновых ламп.
Она кружилась, смеялась, нарочито громко подхватывала слова частушки, но всё время чувствовала: Алешка смотрит. Не на ту, с кем только что разговаривал, а на неё.
Самодовольство тёплым ручейком разлилось по душе. Зинка вскинула голову, тряхнула косой, ещё резче отбила каблучком ритм. «Пусть видит, кто тут настоящая красавица!» — мелькнуло у неё в голове.
Вокруг смеялись, хлопали в ладоши, кто‑то подтягивался в круг, кто‑то перешёптывался, поглядывая на неё. Но Зинка уже не замечала никого — только блеск кофты, только звон гармошки, только ощущение, что он смотрит. И от этого танца, от этого взгляда, от самого воздуха, напоённого музыкой и смехом, на душе становилось легко-легко, будто и не было ни утренних споров с матерью, ни далёкой Растряхаевки, ни трёх долгих вёрст до неё.
Спасибо, что уделили время! Буду рада видеть вас среди подписчиков и получить ваш лайк ⭐