Глава 9. Внутренний враг
После того дня в кабинете безумие приняло практическую форму. Оно называлось «стенгазета». Они встречались ещё несколько раз, всегда под присмотром, но теперь этот присмотр был для них лишь декорацией, ширмой, за которой разворачивалась их истинная драма.
Они говорили о шрифтах, а их ноги под столом находили друг друга. Передавали друг другу листы бумаги, и их пальцы намеренно задерживались в контакте на секунду дольше положенного. Однажды, когда она наклонилась, чтобы поднять упавшую ручку, его рука метнулась помочь, и тыльная сторона его ладони скользнула по её щеке. Мимолётно. Случайно. Совершенно намеренно. Она замерла, ощущая, как по её коже бегут искры, а внизу живота сжимается тугой, горячий комок желания. Он отдернул руку, но его глаза сказали всё: он тоже чувствует. Этот голод. Этот пожар.
Именно в этот момент в дверь постучали. Вошла уборщица, тётя Маша, женщина с глазами-буравчиками, которая знала в колонии всё и вся. Её взгляд скользнул по их разгорячённым лицам, по неестественной дистанции между ними, по ручке, лежащей на полу между ними.
— Простите, помешала. Подмету позже, — буркнула она и вышла, но её взгляд, полный немого осуждения и живейшего интереса, повис в воздухе.
Елизавета поняла: часы тикают. Скоро пойдут слухи. Гордеев уже настороже. Нужно было либо останавливаться сейчас, навсегда, либо… идти до конца. И она знала, что остановиться не может. Её тело, её разум, её израненная душа требовали завершения этой истории. Какого? Она боялась думать.
Решение пришло в виде простого, служебного предлога. В колонию привезли партию новых книг — пожертвование от какой-то общественной организации. Их нужно было принять, внести в каталог и расставить по полкам. Работа на несколько дней. И её, как библиотекаря, для этой задачи могли временно прикрепить помощника из числа «проверенных и грамотных» осуждённых. Кандидатура Артёма напрашивалась сама собой.
Она пошла к Гордееву. Сердце колотилось так, будто она шла на эшафот.
— Капитан, мне нужна помощь с обработкой нового фонда. Физически не справиться одной.
— Просите кого-нибудь из администрации, — не глядя на неё, пробурчал Гордеев, заполняя бумаги.
— Там нужен человек, который разбирается в книгах. Чтобы не перепутать классику с детективами. И который сможет аккуратно работать. — Она сделала паузу. — Я думаю, осуждённый Соколов справится. Он уже помогал с оформлением.
Гордеев медленно поднял на неё глаза. Его взгляд был тяжёлым, усталым, всё понимающим.
— Воронина. Вы намеренно тянетесь к краю пропасти. И меня в свидетели зовёте.
— Я прошу обсудить служебный вопрос, — упрямо повторила она, чувствуя, как горит лицо.
— Ладно, — неожиданно вздохнул Гордеев. — Ваше право. Ваша ответственность. Но если что — я предупреждал. И я не буду вас покрывать. Пишите служебную записку. Я её завизирую.
Она написала. Он завизировал. Бюрократическая машина провернулась, и на следующее утро Артёма привели в библиотеку на целый рабочий день. На этот раз дверь закрыли. Но не на замок. Правила. В кабинете также должен был находиться надзиратель. Им оказался молодой, скучающий сержант, который почти сразу устроился в углу с телефоном и наушниками, погрузившись в мир видеороликов.
Они оказались в ловушке вдвоём. Присутствие третьего лица лишь подчёркивало их изоляцию. Они начали работать молча, с противоестественным усердием, разбирая коробки, вытирая пыль с книг, внося записи в журнал. Тишину нарушал только шелест страниц, скрежет ножа, вскрывающего картон, и приглушённые звуки из наушников сержанта.
Напряжение росло с каждой минутой. Оно висело в воздухе, как предгрозовая духота. Она чувствовала его взгляд на себе, когда поворачивалась к полкам. Он чувствовал, как она замирает, когда он проходил мимо, чтобы взять следующую стопку книг.
Именно он сломал тишину. Шёпотом, который не мог долететь до сержанта.
— Зачем ты это сделала? Устроила эту… работу.
— Чтобы закончить, — так же тихо ответила она, не глядя на него.
— Закончить что?
— Всё. Или ничего.
Он остановился, держа в руках тяжёлый том энциклопедии. Его взгляд был тяжёл, как свинец.
— Ты знаешь, чем это может закончиться. Для меня. Для тебя.
— Знаю.
— И ты всё равно здесь.
— Да.
Он медленно поставил книгу на стол. Звук был глухим, окончательным.
— Тогда перестанем врать, — сказал он уже громче, но всё ещё не настолько, чтобы разбудить сержанта. — Я не сплю ночами. Я вижу тебя. Не ту, из переулка. Ту, которая смотрела на меня в клубе. Ту, чью руку я держал под столом. Я сойду с ума от этих видений.
Она обернулась к нему. И впервые за всё время позволила себе посмотреть на него не как библиотекарь, не как жертва. Как женщина. Смотрящая на мужчину, который сводит её с ума.
— Я тоже, — призналась она. И это было освобождением.
Он сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до опасного. Она почувствовала исходящее от него тепло, запах бумажной пыли и напряжения.
— Чего ты хочешь от меня, Елизавета? — спросил он, и в его голосе дрожала неподдельная, животная агония. — Мести? Или… этого?
Он не стал ждать ответа. Его рука поднялась, медленно, давая ей время отпрянуть, закричать. Но она застыла, заворожённая. Его пальцы коснулись её волос, отодвинули непослушную прядь со лба. Прикосновение было шокирующе нежным. Пальцы скользнули по виску, к краю челюсти, задержались там, ощущая пульсацию крови под тонкой кожей.
Её веки дрогнули. Она закрыла глаза. Внутри всё сжалось и распахнулось одновременно. Это было не насилие. Это было дарение. И похоть, вспыхнувшая в ответ, была такой яркой, такой всепоглощающей, что заставила её пошатнуться.
Она открыла глаза. Его лицо было в сантиметрах от её. Дыхание смешалось.
— Я не знаю, чего хочу, — прошептала она ему в губы. — Но остановиться не могу.
В этот момент сержант в углу крякнул, сменил позу. Они отпрыгнули друг от друга, как ошпаренные. Артём схватил первую попавшуюся книгу, она уткнулась в журнал, её пальцы дрожали так, что она не могла вывести буквы.
Но точка невозврата была пройдена. Они больше не прятались за словами в письмах. Они коснулись друг друга. По взаимному согласию. Игра в жертву и преступника закончилась. Началась другая игра. Гораздо более опасная. Где ставкой были их свобода, рассудок и остатки человечности.
Теперь им нужно было решить, что делать с этим новым знанием. Со вспыхнувшим между ними огнём, который мог сжечь их дотла. Или спасти. Или и то, и другое одновременно.