Глава 10. Критическая масса
Слухи, как ржавчина, разъедали тонкий лак порядка. Елизавета ловила на себе взгляды: коллег-администраторов — осуждающие, любопытствующие; осуждённых — скрыто-насмешливые, понимающие. Тётя Маша больше не здоровалась, лишь бросала короткие, тяжёлые взгляды. Капитан Гордеев перестал её предупреждать. Он просто смотрел сквозь неё, и в его взгляде была холодная констатация факта: дорога выбрана, иди до конца.
Этот всеобъемлющий, молчаливый суд подстегнул её. Если уж её всё равно осудят, пусть это будет за что-то настоящее. За то, во что она ввязалась до конца.
Артём стал её наваждением в плоти. Она видела его не только в библиотеке. Его бригаду иногда водили мимо её окон чистить снег. Она ловила себя на том, что ищет в графиках работ его фамилию, чтобы случайно оказаться в одном коридоре. Они больше не переписывались — это стало слишком опасно. Их общение свелось к взглядам, длящимся на грани допустимого, к преднамеренным «случайным» касаниям при передаче инструментов во время очередной совместной работы по инвентаризации.
Напряжение достигло точки кипения. Её тело было постоянным предгрозовым состоянием: кожа гиперчувствительная, сон тревожный, наполненный им. Она просыпалась влажной и сгорающей от стыда, но стыд уже не мог потушить этот пожар. Он питал его.
Развязка наступила банально и страшно. Началась внеплановая проверка из областного управления. В колонии объявили тотальный шмон. Обыскивали всё: камеры, рабочие зоны, административные помещения.
Когда группа проверяющих с собакой вошла в библиотеку, у Елизаветы похолодело внутри. Но она была уверена — у них нет ничего вещественного. Их грех был нематериален, он жил в воздухе между ними, во взглядах.
Собака, немецкая овчарка, прошлась мимо полок, обнюхала столы. И замерла у старого металлического шкафа с канцелярией, где хранились папки, клей, ножницы. Она беспокойно заскулила и села.
— Откройте, — коротко приказал старший проверки.
Сердце Елизаветы упало в пятки. Она не хранила там ничего запретного. Ключ дрожал в её пальцах. Шкаф открылся. Проверяющий стал рыться на полках. И из-за пачки старых бланков вытащил тонкую, потрёпанную тетрадь в картонной обложке. Не её. Не его почерк. Но на первой странице было выведено: «Для Л. от А.С.»
Кто-то подбросил. Тётя Маша? Завистливый коллега? Неважно. Мир сузился до этой тетради в руках незнакомого майора.
— Что это? — спросил он, листая. Страницы были исписаны стихами. Любовными, страстными, откровенными. Не Блок. Чьи-то бездарные, пафосные вирши. Но подписи — их. Их инициалы. Их история, изложенная чужим пером в виде пошлого романа.
— Я… не знаю, — честно выдохнула Елизавета. — Это не моё. Мне подбросили.
Майор посмотрел на неё с ледяным презрением.
— В камеру хранения. Пойдёте с нами. И осуждённого Соколова — в изолятор.
Это был крах. Мгновенный, окончательный. Не из-за их реальных поступков, а из-за грязной, сфабрикованной улики. Ирония была горче полыни.
Её допрашивали в том самом кабинете, где они сидели под присмотром сержанта. Теперь напротив неё сидели Гордеев и майор из проверки.
— Вам что, мало было того, что он с вами сделал? — спросил Гордеев без предисловий. В его голосе не было злобы. Была усталость. — Вы вступаете в преступную связь с осуждённым. Это уголовная статья. Для вас. Для него — добавка срока и карцер.
— Там не его почерк, — тупо повторила она. — Это подлог.
— Неважно! — резко стукнул кулаком по столу майор. — Ваше поведение, ваши «совместные работы» — всё говорит само за себя. Эта тетрадь — лишь формальность. Вы опозорили форму, учреждение и себя. Ваша карьера окончена. О нём я молчу.
Они дали ей время подумать «над чистосердечным». Вывели в пустой кабинет и заперли. Она сидела, глядя в зарешечённое окно, и не чувствовала страха. Только пустоту. Всё рухнуло. Именно так, как и должно было. Абсурдной, нелепой кульминацией их абсурдной истории.
Дверь открылась. Вошёл не конвой, а он.
Артёма втолкнули в кабинет. Дверь захлопнулась. Они остались одни. В последний раз. На него были наручники. Под глазом — свежий синяк. Он стоял, сгорбившись, но его глаза, когда он поднял их на неё, горели чистым, неразбавленным пламенем.
— Прости, — хрипло сказал он. — Это из-за меня. Всё.
— Нет, — тихо ответила она, вставая. — Это из-за нас. Мы этого хотели. Жаждали. Дошли до края.
— И упали.
— Да.
Она подошла к нему. Наручники блеснули при свете лампы. Она подняла руку и коснулась синяка под его глазом. Он вздрогнул, но не отстранился. Закрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони. Это был жест такой обнажённой, такой абсолютной покорности и доверия, что у неё перехватило дыхание.
— Что теперь? — прошептал он, не открывая глаз.
— Теперь я должна сделать выбор, — сказала она. — Я могу всё отрицать. Сказать, что ты меня преследовал, что я боялась. Меня, возможно, уволят, но тебе добавят срок. Или… — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Или я могу сказать правду.
Он открыл глаза.
— Какую правду, Елизавета? — спросил он с горькой усмешкой. — Что жертва влюбилась в своего насильника? Эту правду никто не захочет услышать. Её не поймут. Её осудят даже больше, чем ложь.
— Не влюбилась, — поправила она его, проводя пальцами по его щеке к губам. — Пробудилась. Ты разбудил во мне всё: и боль, и страх, и эту… жажду. Ты показал мне ту бездну, что во мне самой. И я хочу в неё. С тобой.
Он смотрел на неё, поражённый. Его дыхание участилось.
— Это путь в никуда. У нас нет будущего.
— У нас есть настоящее. Это проклятие. Или дар. Уже неважно, — она встала на цыпочки и поцеловала его. Коротко, стремительно, по-воровски. Его губы были сухими, потрескавшимися. В них был вкус крови и тюрьмы. И абсолютной, безоговорочной правды. — Я выбираю правду.
Она отступила. В его глазах стояли слёзы. Он не плакал. Они просто стояли там, не смыкаясь.
— Тогда я тоже, — сказал он. — До конца.
Дверь открылась. Вошли Гордеев и майор.
— Ну что? Придумали, как будем отмазываться? — цинично спросил майор.
Елизавета обернулась к нему. Она стояла прямо, её голос был чист и звонок, как колокол.
— Нет. Я готова давать показания. Всё, как было. С самого начала.
Она видела, как Гордеев тихо закрыл глаза, словно услышав смертный приговор. Майор же смотрел на неё с неподдельным изумлением. Он ожидал слёз, оправданий, униженных просьб. Но не этого спокойного, обречённого достоинства.
Артёма увели. Его последний взгляд сказал ей: «Спасибо». И «прощай».
Она же осталась стоять в центре комнаты, понимая, что её старая жизнь умерла здесь, в этом убогом кабинете. А новая — страшная, тёмная, неприкаянная — только что родилась. Из пламени их взаимного уничтожения и странного, искривлённого, как тюремная решётка, чувства, которое не имело имени.
Она сделала свой выбор. Тень окончательно поглотила её. И в этой тьме, наконец, не было страха. Было только ожидание того, что будет дальше.