Глава 8. Испытание на прочность
После той встречи с глазу на глаз их переписка изменила тон. Исчезли отстранённые философские вопросы. Появилась отчаянная, почти клиническая откровенность. Он писал о кошмарах, где её лицо в полумраке клуба сливалось с её же лицом, искажённым болью в переулке. Она писала о своих ночных пробуждениях, о том, как её собственное тело предаёт её воспоминаниями о его прикосновении — не в переулке, а у лотка в библиотеке.
Они исследовали руины своей общей травмы, как археологи, боящиеся и жаждущие найти следующую кость. И с каждым словом связь крепла, становясь прочнее стали, ядовитее наркотика.
Повод для новой, более рискованной встречи нашёл он. В колонии объявили «месячник культурного воспитания». Нужно было подготовить небольшую выставку книг и стенгазету. Начальство, оценив аккуратный почерк Артёма и его образование, поручило ему оформительские работы. И — о чудо бюрократии — для этого ему требовался «консультант из библиотеки» для отбора материалов.
Их посадили в небольшой кабинет для совещаний в административном корпусе. Дверь должна была оставаться открытой, а у двери дежурил надзиратель. Но это было уже не толстое стекло с лотком. Это был один стол на расстоянии вытянутой руки.
Первые пятнадцать минут они говорили о книгах, о шрифтах, о цитатах. Голоса ровные, взгляды опущены в бумаги. Она чувствовала его присутствие каждой клеткой кожи. Он был так близко, что она различала запах дешёвого тюремного мыла, древесной пыли от бумаги и что-то ещё — тёплое, животное, сугубо мужское. Его энергия заполняла комнату, давила на виски.
Надзиратель за дверью зевнул, потянулся и отошёл на несколько шагов к окну, чтобы закурить.
Их взгляды встретились. Молчание стало густым, тягучим.
— Я не могу так больше, — хрипло сказал Артём, не отводя глаз. Его руки лежали на столе, пальцы впились в дерево до побеления костяшек.
— Как? — прошептала она, хотя прекрасно понимала.
— Видеть тебя. Дышать одним воздухом. И делать вид, что мы просто… консультант и осуждённый.
Он сказал «тебя». Не «вас». Граница рухнула окончательно.
— Что ты предлагаешь? — её собственный голос прозвучал чужим, низким, полным вызова. Она играла с огнём, зная, что сгорю. И желая этого.
— Рискнуть, — сказал он просто. Его нога под столом осторожно, миллиметр за миллиметром, двинулась вперёд. И коснулась её ноги.
Она вздрогнула, но не отдернулась. Через тонкую ткань брюк она чувствовала тепло, твёрдость его голени. Это был не случайный контакт. Это был выбор. Её выбор.
— Это безумие, — выдохнула она, но её нога прижалась к его в ответ. Волна жара накатила снизу живота, затуманила сознание.
— Да, — согласился он. Его глаза потемнели. — Абсолютное. Ты имеешь полное право встать и уйти. Позвать его. — Он кивнул в сторону надзирателя. — Это будет правильно. Разумно. Безопасно.
Она молчала. Её нога всё плотнее прижималась к его. Её тело говорило за неё. Нет. Не уходи. Не прерывай это.
— Почему ты не уходишь, Елизавета? — спросил он, и в его голосе была не только надежда, но и боль. — Заставь меня остановиться.
Она покачала головой. Не в силах вымолвить ни слова. Потом, медленно, под столом, где их не видел бы никто, она протянула руку. Нашла его руку, сжатую в кулак. Разжала его пальцы один за одним, с замирающим от ужаса и восторга сердцем. И вложила свою ладонь в его.
Его пальцы сомкнулись вокруг её руки с такой силой, что стало больно. Но это была хорошая боль. Якорь в бушующем море безумия. Он закрыл глаза, его лицо исказила гримаса, в которой было всё — и мольба, и торжество, и адское страдание.
— Я сойду с ума, — прошептал он, не открывая глаз, проводя большим пальцем по её ладони, по тонким линиям жизни и судьбы.
— Мы уже сошли, — тихо ответила она. И это была правда.
Они сидели так, может, минуту. Может, вечность. Рука в руке под столом. Нога к ноге. Дыхание сбитое, неровное. В этом прикосновении не было ничего сексуального в привычном смысле. Это была клятва. Пакт между палачом и жертвой, который они заключили заново. Пакт о взаимном уничтожении и спасении.
Шаги надзирателя заставили их разом отдернуть руки. Мир вернулся в фокус: серая комната, кипы бумаг, открытая дверь.
— Ну что, определились с книгами? — громко спросил надзиратель, заглядывая в кабинет.
— Да, — чётко ответил Артём, и его голос снова стал ровным, тюремным. — Практически всё. Остались детали.
Он посмотрел на неё. И в его взгляде было уже не отчаяние. Была решимость. Стальная, неумолимая. Теперь он знал — она его. И он её. Связанные грехом, болью и этим безумным, противоестественным током, что бежал по их жилам при одном прикосновении.
Когда его увели, Елизавета осталась сидеть, прижав ладонь, которую он держал, к груди. На ней остался след — не синяк, а память о его хватке. Тело её пело и плакало одновременно. Она перешла очередную черту. Теперь они были сообщниками. В чём? Она не знала. Но обратной дороги не было. Только вперёд. В тень. Навстречу пробуждению, которое было страшнее любого сна.