Глава 7. Предел допустимого
После того прикосновения правила игры изменились. Теперь в каждом их крадущемся взгляде, в каждом мимолетном касании книг в лотке висело невысказанное, густое, как смола, обещание. И вина. Вина Елизаветы горела в ней ярче страха. Она нарушила все профессиональные и личные кодексы. Она вступила в танец со своим насильником. Эта мысль приходила по ночам и выедала душу. А утром она снова шла в колонию, ища в толпе одинаковых фигур его силуэт.
Однажды начальник отряда Артёма, капитан Гордеев, зашел в библиотеку подшить журналы. Он был мужчиной лет пятидесяти, с умными, уставшими глазами, видавшими всякое.
— Ну как, Воронина, осваиваетесь? — спросил он, прикуривая у окна (курить в библиотеке было нельзя, но для него делали исключение).
— Да, спасибо, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Вижу, вы книжки осуждённому Соколову активненько выдаёте, — небрежно кивнул Гордеев в сторону журнала учёта, открытого на столе.
Лёд пробежал по её спине. «Он знает». Нет, не может. Он просто делает замечание.
— Он подаёт заявки в рамках дозволенного, — ровно ответила она. — Я выполняю свою работу.
Гордеев медленно выпустил струйку дыма, изучая её.
— Соколов… Сложный тип. Не бузит, работу выполняет, даже других организует. Умный. Очень умный. — Он сделал паузу. — А умные здесь — самые опасные. Они знают, как обходить правила. Как играть на слабостях.
Он посмотрел на неё прямо. В его взгляде не было обвинения. Было предупреждение. Старого волка, который учуял запах крови и безумия.
— Спасибо за совет, — прошептала она, опустив глаза.
— Это не совет, девочка, — тихо сказал Гордеев, туша окурок о подоконник. — Это констатация факта. Вы здесь — за решёткой условности. Он — за решёткой железной. Не перепутайте, чья решётка надёжнее.
Он ушёл, оставив её в холодном поту. Он всё понял. Или почти всё. Она была на грани срыва. Её карьера, её репутация, её и без того разбитая жизнь — всё висело на волоске. Ради чего? Ради писем, полных муки? Ради прикосновения руки, которая причинила ей невыносимую боль?
Но именно этот страх и это предупреждение стали последней каплей. Если всё может рухнуть в любой момент, то у неё не оставалось времени на полумеры. Она должна была получить ответ на главный вопрос. Не на философские, а на животный, низменный, стыдный.
Она написала ему записку. Короткую. Без предисловий. Вложила её в книгу, которую он просил.
«Тот человек в переулке… он хотел меня? Или хотел уничтожить?»
На этот раз ответ пришёл не через книгу. Его привёл Гордеев в конце дня, когда библиотека была уже закрыта для осуждённых. Лицо капитана было непроницаемым.
— Осуждённый Соколов. У вас есть пять минут. По служебному вопросу о состоянии библиотечного фонда, — отчеканил он и отошёл к двери, сделав вид, что изучает плакат по противопожарной безопасности. Но его спина выражала напряжённую готовность.
Они остались одни в тишине пустой библиотеки, разделённые лишь столом. Артём стоял, руки по швам, но его глаза пылали.
— Вы получили мою записку? — едва слышно спросила она.
— Да.
— И?
Он сделал шаг вперёд. Гордеев крякнул, но не обернулся. Артём остановился. Он говорил тихо, быстро, сквозь зубы, будто слова вырывались наружу против его воли.
— Я хотел и то, и другое. Вы были… совершенством. Тишиной, музыкой, светом. Всё, чего не было во мне и вокруг меня. Я хотел это. Присвоить. Разрушить, чтобы не мучиться. Смешать с грязью, чтобы перестать желать. Это была ненависть к тому, что я чувствовал. И к себе за то, что мог это чувствовать. Самый подлый поступок — это когда желание смешивается с презрением. К объекту. И к себе.
Он дышал неровно, его скулы ходили ходуном.
— Я хотел вас. Безумно. И поэтому уничтожил. Теперь у вас есть ответ. Самый честный, какой я могу дать.
Она смотрела на него, и в её душе что-то переворачивалось. Не было оправданий. Не было красивого «я не мог устоять перед вашей красотой». Была уродливая, отвратительная правда о смеси желания и разрушения. И в этой правде была какая-то извращённая чистота.
— Почему вы сказали это? Почему не солгали? — прошептала она.
— Потому что вы спросили, — просто ответил он. — А вам я не могу лгать. Больше не могу.
«Пять минут!» — громко сказал Гордеев, не оборачиваясь.
Время истекло. Артём отступил на шаг, его лицо снова стало каменным, тюремным.
— Есть ещё служебные вопросы? — спросила она громко, для протокола, голосом библиотекаря.
— Нет. Фонд в порядке, — ответил он так же формально.
Когда его увели, она опустилась на стул. Её трясло. Он сказал. Он признался в самом чудовищном. И это… не отпугнуло её. Наоборот. Это дало ей странную, ужасающую власть. Он был беззащитен перед своей правдой. А она теперь обладала ею.
Теперь она знала. И знание обжигало, как раскалённое железо. Оно не принесло покоя. Оно развязало ей руки. Если это была игра, то правила в ней писал не только он. У неё появилась своя карта — карта его темноты. И она была готова идти дальше, вглубь, несмотря на предупреждения Гордеева, на голос матери в голове, на крики собственного разума.
Она перешла грань. И обратной дороги не было.