В деревенской бане под Воронежем местные бабы ахнули и отшатнулись. Молодая женщина, которую они позвали помыться с дороги, сняла гимнастёрку, а на теле "живого места не было".
Девушка только рукой махнула, мол, ничего страшного, три тысячи километров на танке по ухабам, и не такое бывает, а женщины переглянулись.
Танк? Девка? Решили, что военная шутит, а она не шутила.
Звали её Людмила Старшинова. Стоял сентябрь сорокового, до большой войны оставалось меньше года.
Двадцатипятилетняя девушка, только что получившая диплом Академии механизации, гоняла по российским дорогам на новеньком плавающем танке Т-40. Из столицы через Брянск до Киева, оттуда крюком на Минск и назад. Почти три тысячи вёрст по разбитым просёлкам, через топи и речные переправы.
В башне сидели три женщины, сама Людмила за рычагами, рядом Соня Скрынникова и Полина Недялкова. Переплывали Днепр, влетали с разгона в озеро Князь, а ведь чтобы развернуть эту махину, приходилось давить на рычаг с силой около сорок кило.
«Свою жизнь я создавала собственной головой и руками-ногами», - вспоминала потом Людмила Ивановна.
Руками-ногами работать она начала рано. В двадцать седьмом Сухаревы уехали из Уфы и перебрались в Москву. Отец работал счетоводом в конторе, мать хлопотала по хозяйству.
Двенадцатилетняя Люда отправилась в школу, но уже через год пришлось бросить учёбу. В тринадцать девчонка нанялась ученицей в слесарный цех автозавода АМО, который позже станет ЗИЛ.
С утра до вечера крутила гайки, а после смены бежала на рабфак. К восемнадцати годам она получила четвёртый разряд и выскочила замуж за заводского токаря.
Читатель, надеюсь, простит мне, что я так быстро проскочил эти годы. Они были похожи на тысячи других биографий того времени. Интересное начнётся в 1934-м году.
В тридцать четвёртом на АМО нагрянули вербовщики из танковой академии. Они искали толковую молодёжь на инженерный факультет. Людмила ухватилась за эту возможность.
Родные только руками развели. Брат Анатолий покрутил пальцем у виска, а соседки судачили: с такой-то красотой ей бы в артистки или на экран.
Позже, когда гости замечали на стене фотографию хозяйки, то и дело спрашивали: «Это Любовь Орлова?» «Какое там, смеялась Людмила, это я, танкистка».
Но до танков ей предстояло ещё добраться. Экзамены сдала блестяще, нормативы выполнила и явилась в подготовительный лагерь под Кунцево, где показали от ворот поворот. Оказалось, как раз в тот год сверху спустили директиву, запретившую принимать девушек в военные училища.
Людмила рыдала прямо у станка, когда мимо проходил директор завода Лихачёв.
- Эй, комсомолка! Ты ж всегда весёлая ходишь, чего нюни распустила?
Лихачёв выслушал, крякнул и ушёл к себе. Через пять минут в приёмной академии зазвонил телефон.
- Вы что там с комсомолкой вытворяете?! - гремел в трубке директорский бас. - Девка плачет, рыдает!
Не прошло и часа, как приказ о зачислении был готов. Из ста шестидесяти человек на курсе девушек оказалось ровно две.
В академии она сошлась с однокурсником Борисом Калининым. Сперва просто дружили, потом закрутилось что-то более серьёзное.
Первый муж, заводской токарь, к тому времени исчез в лагерях, пришлось оформить развод.
К весне сорокового оба получили дипломы. Людмилу оставили при штабе Московского округа, Бориса услали в Забайкалье.
Летом девушка пробилась в группу, которая обкатывала новый танк, и судьба преподнесла ей три тысячи километров, о которых я рассказывал в самом начале статьи.
По окончании пробега ей повесили на грудь значок отличного водителя, и это была первая награда из шестидесяти четырёх.
Когда началась война, Людмила была в Крыму. Только-только они заселились в офицерский санаторий в Судаке, ещё и загореть толком не успели.
Двадцать второго июня принесли срочную депешу явиться немедленно в часть.
«Море так и не попробовали, - вздыхала потом Людмила Ивановна, - и тут война».
В столице их раскидали по разным направлениям. Военинженер третьего ранга Старшинова попала под начало генерала Штевнёва, и тот велел ей принять отдел по ремонту и вытаскиванию подбитых машин.
Служба была не сахар. Едва стихнет стрельба, гони к передовой тягачи и подъёмники, цепляй покорёженные «тридцатьчетвёрки» и волоки в тыл.
Что попроще, латай на месте, под свист осколков.
Самолётов я не так боялась, - признавалась она годы спустя. - Слышу гул над головой, значит, бомба ляжет впереди. А вот миномёт... Бьёт откуда-то, и не поймёшь, куда прятаться.
Как-то топала через поле в танковый полк, глянуть на отремонтированные машины. Вдруг треск, пули засвистели. Оцепенела, не знаю, что делать, падать или бежать? Оглянулась, а позади шагает ремонтник с баллоном на спине, и хоть бы что ему. Сразу приободрилась, выпрямилась, - вспоминала она.
Осенью сорок первого её командировали в Москву добывать запчасти. Она раздобыла детали, пригнала на юг два эшелона свежих танков. А заодно прихватила с собой Бориса, который после боёв под Смоленском его в начале войны вернули в Москву) готовил в столице новые экипажи. Уговорила начальство, оформила перевод, и той же осенью они расписались.
На передовой виделись урывками. Он в бою, она в ближнем тылу. Переписывались, ждали коротких свиданий.
Карьера Людмилы шла круто вверх. Когда в армии вернули погоны и ввели новые звания, она получила звание инженер-майора. Под её началом был уже не отдел, а целый ремонтный полк с походным заводом и несколькими батальонами.
Две тысячи человек, и все мужики.
Подчинённые звали её «Людмил Иваныч», правда ходило и другое прозвище, «Леди танковых войск».
Её полк мотался по южным фронтам. Сначала Южный и Северо-Кавказский, потом Закавказский, Отдельная Приморская армия.
За пять месяцев 1943-го года ремонтники подняли на ноги тысячу пятьсот с лишним искалеченных машин, а за всю войну больше четырёх тысяч.
«Фрицы с ремонтом справлялись куда хуже», - усмехалась потом Людмила Ивановна.
И верно, наши умудрялись ставить в строй восемь подбитых танков из десяти. Иная «тридцатьчетвёрка» горела по пять раз, и каждый раз её штопали и отправляли обратно в бой.
В 1944-м Людмилу Ивановну отозвали с передовой, а через год оба супруга оказались в разведке. Об этих годах Людмила никогда не распространялась, обмолвилась лишь, что занималась вербовкой нужных людей в Германии и Америке.
Выучила она оба языка и говорила без акцента.
Собственных детей у Калининых не было. После победы они взяли из детдома полугодовалую девочку и назвали её Людой.
В пятьдесят пятом инженер-полковник Калинина сняла погоны. Стала работать в ветеранских организациях, а в двухтысячном Владимир Владимирович наградил её орденом Почёта.
В том же году, когда ей стукнуло восемьдесят пять, она съездила в Кубинку попрощаться с танками. Гладила броню Т-40, на котором когда-то поднимала пыль по просёлкам, целовала «тридцатьчетвёрки», которые всю войну вытаскивала из грязи.
Через три года поисковики вытащили из псковского болота утопленный в сорок втором Т-70, восстановили и привезли в музей, вручить, как они выразились, «лично первому механику-водителю».
Людмиле Ивановне было тогда восемьдесят семь. Она забралась в люк, взялась за рычаги и проехала пять километров.
Про возраст отшучивалась:
«Я ещё молодая! Родилась-то в Уфе, а там считают справа налево».
На её кителе висело семь килограммов металла. Девять орденов и пятьдесят пять медалей. В свои девяносто шесть она ещё выплясывала на ветеранских застольях цыганочку.
«Жизнь меня не баловала, - говорила она под конец. - Ни до войны, ни в окопах, ни после. Всё время как на передовой».
Умерла двадцать четвёртого июня четырнадцатого года в девяносто восемь лет.
«Столько времени прошло, а война из головы не уходит», - вздыхала она в последних беседах. И тут же обрывала себя, мол, ладно, хватит о грустном, наливай...