— Уберите это корыто! Живо! — визг Элеоноры резал воздух покруче ржавой пилы по металлу. Знаете, есть такие люди — им физически больно, если рядом что-то не вписывается в их картинку «люкса».
Я стояла, сжимая в кармане ключи, и смотрела на свою «ласточку». ГАЗ-24. Моя «Волга». Пять лет я собирала её по винтику, буквально выцарапывая детали на барахолках. Муж смеялся: «Лен, купи нормальную машину, не позорься». А я не могла. Шершавый холст сидений, запах старой бумаги и бензина — это была я. Настоящая.
— Я вызову эвакуатор! — Элеонора тыкала в капот своим длинным, ядовито-розовым ногтем. — Этой рухляди место на свалке!
Она думала, что победила. Что её новенький кроссовер дает ей право решать, кому дышать в этом дворе. Но она не знала одного. Того, что на самом деле скрывалось под капотом этой «рухляди». И того, какую цену я готова заплатить за право не быть «нормальной». Стерплю ли я? Или этот визг станет последним, что она себе позволит в мой адрес?
Почему моя машина вызывала у соседки почти физическую боль? Ну вот скажите, а «Волга»… да, не новая, да, краска облупилась местами, но чтоб вот так… «Уберите это корыто!» — потому что завизжала Элеонора, сверкая своими нарощенными ногтями. «Я больше не намерена это терпеть!» — потому что вы уродуете вид нашего двора. И стоит мне закрыть глаза, и я снова там, и во дворе нашего дома, потому что солнце светит, а у меня в ушах только этот визг, потому что она прямо тыкала пальцем в мою «ласточку». Но «Волга»… ГАЗ-24, если быть точным. На свалке, ведь? Сколько лет я её восстанавливала, но по крупицам, по винтику. Муж смеялся, говорил: «Зачем тебе этот хлам? Хотя бы купи нормальную машину». А для меня это не просто машина. Это… часть меня. «Но я вызову эвакуатор!» — продолжала орать Элеонора. И пусть потом с вашей рухлядью разбираются на свалке. Мне плевать!
Но она всегда так и считает себя тут хозяйкой. И самая красивая, самая богатая, самая… несчастная, наверное. Хотя муж у нее, говорят, изменяет. Потому что, но это так, сплетни. И хотя… может, и не сплетни.
Внутри всё кипело, но хотелось ответить ей, прямо сейчас. Хотя бы всё высказать. Хотя… но нельзя. Потому что нельзя себя раскрывать. Потому что пока нельзя. Но это часть моего…
В груди жгло, потому что как будто кто-то вылил туда кипяток. Руки сжались в кулаки. Потому что запах скипидара из гаража смешался с запахом её дорогих духов. Хотя тошнотворный коктейль. Потому что «Да что с вами не так?» — прошипела я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос не дрожал. «Что вам моя машина сделала?»
И тут она перешла на личности. Хотя… знаете, есть такая категория людей, которые только и могут, что самоутверждаться за чужой счёт. Потому что «Да посмотрите на себя!» — скривилась она. Потому что «Неудачница! Живёте в этой дыре и ещё что-то пытаетесь изобразить. Хотя ваша «Волга» – это отражение вашей никчёмной жизни».
«Всё, хватит!» — «То свалка на колёсах!» — может быть, не совсем точно, но… И тут я решаю: с меня довольно.
Довольно молчать, терпеть и прятаться. Я ей покажу «свалку на колёсах», и она ещё пожалеет о каждом слове, о каждом взгляде. Я ей устрою…
Я развернулась и пошла к машине. Медленно, нарочито медленно, хотя пусть видит и пусть думает, что я испугалась. Пусть думает, что я вот-вот заплачу. Я открыла багажник. Ой, а там… Там такое… И тут звонок. Неожиданный, от человека, которого я не видела четырнадцать месяцев и десять дней.
«Алло? Хотя это… ты?..»
⚡ JUSTICE HOOK
«Эта 'Волга' — твоё единственное отражение, неудачница.» Золотое кольцо свекрови с синим камнем, как глаз хищной птицы, сверкнуло в тусклом свете гаража.
External Conflict
Её голос, всегда такой медовый, сейчас был острым, как осколок стекла. «Ты же знаешь, Марина, — продолжила она, — что твой дед был гением. Но гений — это ещё не деньги. А вот твои картины… ну, они же просто пылятся в твоей же 'Волге'. Не находишь иронии?» Она усмехнулась, и этот звук, будто скрежет металла, пронзил меня. «Не понимаю, зачем ты их прячешь и боишься, что кто-то увидит, какой у тебя вкус. Или что твоя 'старушка' — это просто свалка на колёсах?»
Её пальцы, ухоженные, с идеальным маникюром, постукивали по ржавой двери машины. «С этим ничего не поделаешь, ты слишком простая, чтобы такое ценить. Вот я… я бы знала, что с этим делать.»
Internal Emotion
Тошнота подкатила к горлу. Запах скипидара, который всегда казался мне ароматом детства, вдруг стал слишком сладким, приторным. Хотелось кричать. Хотелось кричать так, чтобы треснули стёкла в её новомодном внедорожнике. Руки дрожали. Не от страха. От чего-то другого. От ярости, чистой, как слеза. А потом — холод, такой, будто я стояла раздетым на морозе. Но внутри всё сжалось, стало твёрдым, как камень. И я смотрела на эту машину, на эту старую «Волгу», и видела не просто груду металла. Видела деда, его руки, испачканные краской, и его смех, и его картины, которые теперь были частью меня. Но она… она просто топтала.
Turning Point
«Всё», — прошептала я. Слова вырвались сами, но прозвучали твёрдо. «Хватит.» Я повернулась к ней. Её лицо застыло в ожидании. Она думала, что сломала меня. Думала, что я снова смирюсь.
«Развернулась, вот только ты мне ещё покажешь», — добавила я, глядя ей прямо в глаза. «Ещё пожалеешь о каждом слове, о каждом своём взгляде, потому что я…»
Я медленно, нарочито медленно, подошла к «Волге» и потянула ручку багажника. Рука скользнула по шершавому металлу. Пусть видит. Пусть думает, что я испугалась. Или что собираюсь рыдать.
Open Loop
Внутри, под старыми мешками, шершавый холст. Запах старой бумаги. Золотая рама, выглядывающая из-под мешковины. И мой старый, почти забытый телефон. Незнакомый номер.
«Алло?» — спросила я, голос чуть дрогнул. «Марина? Потому что это Андрей. Ты меня помнишь? Мы не виделись… четырнадцать месяцев и десять дней…»
Слышит ли кто-то, как шуршит бесценный холст в темноте гаража?
Механик Степан помогает укрепить подвеску, чтобы машина не просела под тяжестью рам. Я помню этот момент так, будто он был вчера.
Паранойя: кажется, что за каждым движением следят. Это чувство не покидало меня долгое время.
Марина понимает, что «Волга» — идеальная маскировка: никто не полезет грабить старый ГАЗ. В тот день всё изменилось.
Сможет ли старый мотор завестись в самый ответственный момент?
Боже, как я была слепа. Двадцать лет. Стола, двадцать лет я жила с этой мыслью, что все так, как должно быть, а оказалось…
— Ты слишком простая, чтобы открыть такой бизнес, — проговорила Элеонора. Её голос — словно бархат, пропитанный ядом. — Но это тебе не салфеточки продавать, потому что это… это другое.
Она сидела напротив, в своем кабинете, который пах дорогущей кожей и чем-то еще… чем-то затхлым, как старая, никому не нужная пыль. Хотя её пальцы, с идеальным маникюром, барабанили по полированной поверхности. Тик-так, но тик-так, но словно отсчитывали время, мое время и мою глупость. А я, хотя я сидела, и внутри всё сжималось, но не от страха. Нет, хотя от ярости. Злой, той самой, что долго копится, бурлит, а потом… потом вырывается. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, как кончики пальцев холодеют, а потом начинают гореть, потому что в животе — будто там целый улей пчел, но не медовых, хотя. Бесценных, жалящих. Хотя и тишина, но только её голос, потому что и этот звук, но тик-так…
И моя «Волга» стояла во дворе, за ней — вся моя жизнь, хотя холст, мой холст… И этот… внедорожник, черный, как ночь, и такой же непроницаемый. Хотя он перекрыл выезд, но целенаправленно. И Элеонора, видимо, решила, что время пришло. Но время…
— Сокровище, потому что. А она, конечно, всё «благородно» объяснит. Про «незаконную парковку». Про «нарушение». Хотя я посмотрела на её руки. На кольца, но на эти длинные, тонкие пальцы, хотя… И поняла. Вот тогда, но именно в тот момент, когда она с такой уверенностью заявила, что я «простая». И я не просто простая, но я — та, кто видит всю эту фальшь и всю эту грязь под блестящей оберткой.
«Ты не знаешь, что такое настоящий бизнес», — это она сказала. Но а я знала. Я знала, что такое — работать руками. Потому что знать, как пахнет скипидар, как скрипит старая бумага под пальцами. Потому что как натужно ревет старый мотор ЗМЗ, когда ему тяжело. И как чувствуется холодный металл кузова, когда руки еще не привыкли к машине. Да, вот как трескается кожа сидений. И я знала, что такое — видеть золоченую раму, выглядывающую из-под мешковины, и понимать, что это — не просто картина. Потому что это — шанс. Шанс выбраться.
Потому что я встала…… Спокойно. Потому что слишком спокойно, наверное, но так, как встают перед прыжком. Перед самым главным прыжком. Но думаешь, — но вот я позволила себе легкую, едва заметную улыбку, — что ты меня остановишь? Её брови удивленно поползли вверх, и она такого не ожидала.
— Рев, ты просто… — Я, но перебила ее. Я — это та, кто приехал за своим, потому что я и заберу. Но независимо ни от чего. И я вышла из кабинета.
Воздух на улице был густой, пропитанный пылью и запахом выхлопных газов, хотя солнце уже начинало припекать. Потому что мой груз… Я не могла этого допустить. И тут, хотя в тишине нашего, казалось бы, спокойного двора, раздался звук. И не просто звук, но не мой, другой, потому что громче, потому что мощнее.
— Вот что я хочу сказать... — И тут же, потом еще один, потому что и еще. И я обернулась. Один, сверху, но из-за соседских гаражей, потому что выплыли. Хотя не… да что? Не два, потому что целая вереница. Хотя черные, потому что блестящие.
Представительские… — Вот что я хочу сказать… — седаны. С сопровождением. Хотя в 8 утра… двор, да. Вот кого… — Может быть, не совсем точно, но… принесло в наш тихий?
Как меняется лицо человека, когда он видит подлинник Малевича в багажнике «Волги»?
Эксперты в перчатках выходят из машин и склоняются над багажником Марины. (EXPAND). Я помню этот момент так, будто он был вчера.
Марина осознает, что больше не нужно прятаться. Это чувство не покидало меня долгое время.
Озвучивание предварительной стоимости коллекции в присутствии онемевшей соседки. В тот день всё изменилось.
Какой будет финальная реплика Элеоноры?
Куда уезжает «Волга», когда все маски сорваны?
Элеонора пытается заговорить, «подружиться», но Марина закрывает окно. (EXPAND). Я помню этот момент так, будто он был вчера.
Чувство глубокого удовлетворения от тихой мести. Это чувство не покидало меня долгое время.
Марина оставляет соседке «чаевые» за бдительность — старую тряпку для пыли. В тот день всё изменилось.
Вернется ли она сюда снова или это прощание с прошлым?
— Слышь, ты, замарашка, отойди от машины, не позорь двор! Недоразумение ты наше, честное слово… — это Элеонора Викторовна, моя «любимая» свекровь, вещала с третьего этажа. Соседки на лавке замерли, жадно впитывая каждое слово.
Я стояла у старой, облупившейся «Волги», и мои руки, испачканные в мазуте и едком скипидаре, дрожали. Но не от холода. От ярости. Двенадцать лет меня называли худшей невесткой. Двенадцать лет я была «бедной родственницей», которой милостиво позволили пожить в тени великой фамилии. А теперь? Теперь я просто смотрела на растрескавшуюся кожу сидений и понимала: либо я сейчас заведу этот хлам, либо этот хлам окончательно похоронит меня под слоем пыли и унижений.
«Марина, ты слышишь? Ты — никто!» — не унималась сверху Элеонора. Я не ответила. Я просто знала, что за этим ржавым капотом спрятано нечто большее, чем просто железо. Это была моя свобода, пахнущая старой бумагой, бензином и очень большой тайной. Смогу ли я провернуть это до того, как они меня уничтожат?
Первый месяц был сущим адом. Понимаете, каково это — в пятьдесят два года вдруг осознать, что ты — пустое место? Я выходила во двор в старом комбинезоне мужа, и началось…
Соседи косились, хихикали в кулак, когда я, «городская сумасшедшая», ковырялась в моторе под проливным дождем. Смешно им было, блин. А мне было не до смеха.
Я выгребла из багажника столько хлама, что можно было открыть музей советского быта. Но главное было не там. Главное — под мешковиной в гараже. Тот самый холст. Золоченая рама, тускло блеснувшая в полумраке, когда я случайно задела её локтем. Элеонора и не подозревала, что её покойный муж, этот великий «хранитель традиций», спрятал там настоящую жемчужину, пока семья проедала последние крохи былого величия.
К месяцу третьему я уже не плакала. Я считала. Считала каждый рубль, каждую деталь, каждый грамм скипидара. Руки стали грубыми, ногти... ну, про маникюр пришлось забыть, зато в глазах появилось то, чего Элеонора боялась больше всего. Уверенность. Я восстанавливала не просто машину. Я восстанавливала свою жизнь, болтик за болтиком, прямо у них на глазах, а они думали, что я просто схожу с ума от горя. Глупые.
И вот настал тот день. Солнце кольнуло в глаза — ярко, противно, будто издеваясь. Я выкатила «Волгу» из гаража. Она не просто ехала, она плыла. Черная, хищная, как пантера, которая слишком долго сидела в клетке.
Элеонора вышла на крыльцо в своем вечном шелковом халате, с чашкой «того самого» сервиза в руках. Увидела. У неё рот открылся так, что я испугалась — челюсть вывихнет. Чашка опасно накренилась, и дорогой чай выплеснулся на её тапочки с пушком. «Марина? Это... это что такое?» — прохрипела она. Её лицо, обычно цвета дорогого фарфора, стало белым, как мел, а руки задрожали так, что фарфор мелко застучал о блюдце. Тр-р-р.
Я не спеша вышла из салона, стуча каблуками по щербатому асфальту — звонко, твердо. Взглянула ей прямо в глаза. Там был страх. Настоящий, липкий страх человека, который вдруг понял: власть испарилась вместе с запахом выхлопных газов. Она смотрела на сияющий хром, на мои прямые плечи и не могла вымолвить ни слова. Её мир рушился, а мой только начинался.
Теперь всё иначе. Прошло восемь месяцев. Моя мастерская по реставрации ретро-автомобилей, которую я открыла на деньги от продажи «того самого» холста, приносит столько, что Элеоноре и не снилось в её лучшие годы.
Вчера она позвонила. Голос был тонкий, заискивающий, противный. Просила «устроить» своего ненаглядного сыночка, моего бывшего, к себе в контору. «Ну, Мариночка, мы же семья...» — лепетала она. Я слушала её и улыбалась, глядя на свои чистые, ухоженные руки. Знаете, есть такая категория людей, которые понимают только силу.
«Я помогу, Эля,» — сказала я, специально коверкая её имя. — «Но работать он будет на автомойке. С самого низа. Тряпкой махать. Как я когда-то в вашем гараже.» На том конце провода воцарилась тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Она больше не королева этого двора. Теперь она — просто испуганная старуха в пустой квартире, которая ждет моей милости. Справедливость? Нет, это просто новый порядок. Мой порядок.
Я сидела в салоне своей «Волги», вдыхая аромат дорогой кожи и едва уловимый, родной уже запах скипидара — напоминание о том, через что я прошла. Элеонора медленно спустилась с крыльца, подошла к окну. Пыталась что-то сказать, «подружиться», заглянуть в глаза, которые она столько лет считала пустыми. Изобразить на лице подобие улыбки.
Я просто плавно нажала на кнопку. Электрическое стекло поползло вверх, медленно и неотвратимо отсекая её заискивающее лицо, её ложь и её внезапную «любовь». Всё. Занавес.
Я повернулась к соседке, Любови Ивановне, той самой, что годами доносила на меня свекрови за «неправильный» цвет штор и слишком громкий смех.— Держите, Любовь Ивановна, — я протянула ей через окно старую, черную от мазута тряпку, которой когда-то протирала двигатель. — Пыль протирать будете. А то у вас во дворе как-то... грязновато стало. Застоялось всё.
Рев двигателя отозвался в моей груди приятной, мощной вибрацией. Я нажала на газ, и черная машина плавно тронулась с места, оставляя позади и этот облезлый двор, и эту фальшивую жизнь, и людей, которые думали, что могут меня сломать. Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ, КОТОРОЙ ОНИ ТЕПЕРЬ БОЯТСЯ СМОТРЕТЬ В СЛЕД.
А вы бы смогли отдать свою лучшую тряпку тому, кто плевал вам в спину двенадцать лет?
