Ирине Сергеевне сорок девять, и она давно поняла: в этом возрасте принц на белом коне — это не роскошь, а головная боль. Коня надо кормить, принца — лечить от простатита, а белое пальто стирать. Поэтому к выбору спутника жизни Ирина подходила как опытный логист: с калькулятором, картой города и трезвым расчетом энергозатрат.
В финале кастинга остались двое...
Первый кандидат, Геннадий, был тактически безупречен. Он жил в соседнем доме, окна в окна. Если у Ирины заканчивалась соль, Гена мог метнуться кабанчиком и принести её через три минуты (теоретически). Гена работал администратором в компьютерном клубе (сутки через трое), был мужчиной крупным, рыхлым и исповедовал философию «энергосбережения». Он любил рассуждать о геополитике, лежа на диване в трениках с пузырями на коленях, и считал, что женщина должна ценить мужчину уже за то, что тот не пьет запойно и ночует дома.
Второй кандидат, Павел, был логистическим кошмаром. Он жил в Сортавале. Это Карелия. Это двести семьдесят километров по трассе «Сортавала», которая хоть и красивая, но зимой превращается в каток для камикадзе. Павел был молчун, руки у него были шершавые, как наждачка-нулевка, а взгляд — как у человека, который может взглядом забить гвоздь. Он занимался срубами, банями и чем-то еще, связанным с лесом и топорами.
Ноябрь в Петербурге — это не время года, это диагноз. В ту пятницу небо рухнуло на землю мокрой серой ватой. Ветер выл в вентиляции так, будто там застрял призрак оперного певца.
Ирина пришла с работы (она трудилась менеджером в фирме по продаже сантехники, что иронично) и обнаружила, что вселенная решила проверить её на прочность. Под раковиной на кухне сорвало сифон.
Вода хлестала бодро, заливая картошку в сетке и старые пакеты. Ирина, поминая недобрым словом всех сантехников мира, перекрыла вентиль, вытерла лужу и села на табуретку. Руки дрожали. Ей хотелось не чинить сифон, а на ручки. Ну, или хотя бы чтобы кто-то сказал: «Мать, не дрейфь, сейчас всё разрулим»...
На часах было 18:30. Самое время для Гены.
Она набрала знакомый номер.
— Генуль, привет. Ты как?
— Ох, Ириш... — голос Гены звучал так, будто он только что пробежал марафон, хотя на фоне отчетливо бубнил телевизор с ток-шоу. — Лежу. Давление шарахнуло. Погода — жуть, атмосферный столб давит, виски ломит. А что такое?
— У меня сифон сорвало. Воды нет, посуда грязная. Может, зайдешь? Тут работы на пять минут, ты же рукастый.
В трубке повисла тяжелая пауза. Гена оценивал риски. Идти нужно было по улице. Целых пятьдесят метров. Под дождем. А потом лезть под мойку, там тесно и мокро.
— Ириш, я бы с радостью, ты же знаешь. Но я сейчас наклонюсь — и у меня сосуд в глазу лопнет. Врач сказал — покой. Давай ты тазик подставишь? А завтра, если циклон уйдет, я заскочу. Или вызови аварийку, у них там тросы есть...
Ирина медленно нажала отбой. «Атмосферный столб», значит. Ну-ну.
В окно было видно, как в квартире Гены мелькает силуэт — он бодро пошел на кухню. Видимо, давление не мешало ему инспектировать холодильник.
Павлу она звонить не собиралась. Человек работает. У человека пятница. Ему пять часов пилить на электричке или машине. Да и что он сделает из своей Карелии? Посочувствует?
Звонок в домофон раздался в субботу, в восемь утра.
Ирина, которая полночи мыла посуду в тазике, нагревая воду чайником, открыла дверь в состоянии «не влезай — убьет».
На пороге стоял Павел.
Выглядел он так, словно шёл пешком от самой финской границы. Куртка мокрая, на плечах — огромный походный рюкзак, в руках — какой-то сверток, перемотанный скотчем. От него пахло холодным ветром, мокрой шерстью и костром.
— Привет, — хрипло сказал он. — Пустишь?
Ирина молча отступила. Павел шагнул в коридор, заполнив его собой полностью. Снял ботинки, аккуратно поставил их на коврик (ботинки были чистые — он явно протер их в подъезде, прежде чем войти).
— Ты... ты откуда? — спросила Ирина, кутаясь в халат.
— С работы. Заказ сдали, я сразу на «Ласточку». Билетов сидячих не было, ехал в тамбуре до Выборга, потом место освободилось. Потом на маршрутке.
Он прошел на кухню, положил сверток на стол.
— Это сиг. Копченый. Вчера еще плавал. И калитки с брусникой, мать передала. Сказала, тебе надо, ты худая.
Ирина смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от жалости, нет. От какого-то забытого чувства защищенности. Этот человек провел ночь в дороге. В тамбуре. С рюкзаком. Просто чтобы позавтракать с ней.
Павел тем временем огляделся. Увидел тазик под раковиной, перекрытый вентиль и разводной ключ, который Ирина в отчаянии бросила на столе.
— Потекло? — коротко спросил он.
— Сорвало. Вчера вечером.
— Понятно.
Он не стал пить чай. Не стал рассказывать, как тяжело ехать в тамбуре. Он просто снял куртку, оставшись в клетчатой рубашке, открыл свой рюкзак, достал оттуда свой набор инструментов (он что, возит их с собой?) и молча полез под раковину.
Через десять минут вода весело шумела в кране. Никаких драм. Никаких «тут прокладку надо менять, в магазин бежать». У Павла всё было с собой.
— Там резьба сгнила, — пояснил он, вытирая руки тряпкой. — Я фум-ленту намотал и хомут новый поставил. Год простоит, а потом мойку менять надо. Я привезу новую, у меня дубовая столешница есть, сам вырежу.
Ирина смотрела на него и думала: «Дубовая столешница. Он уже распланировал столешницу».
К обеду квартира наполнилась запахом кофе и разогретых карельских пирожков-калиток. Павел, принявший душ и переодевшийся в чистую футболку, сидел за столом и методично чистил того самого сига.
И тут в дверь позвонили.
Это был Гена.
Гена был свеж, румян и пах дорогим одеколоном, который ему подарили на 23 февраля коллеги. Давление, видимо, стабилизировалось. В руках Гена держал пакетик с двумя эклерами из ближайшей пекарни.
— Ирусик! — радостно провозгласил он, переступая порог. — Ну как ты тут? Жива? Я вот выбрался, думаю, надо спасать женщину. Показывай свою катастрофу!
Ирина прислонилась к косяку двери, скрестив руки на груди.
— Привет, Гена. Катастрофа отменяется.
— Сама починила? — удивился сосед. — Ну ты даешь! Я всегда говорил — русская женщина коня на скаку...
Тут он заметил в прихожей чужие ботинки. Большие. Тяжелые. Мужские.
Улыбка Гены медленно сползла, как плохо приклеенные обои.
Из кухни вышел Павел. В руке у него был нож, а во рту — кусок рыбы. Он был на голову выше Гены и раза в полтора шире в плечах, хотя и не такой "объемный" в талии.
— День добрый, — спокойно сказал Павел, прожевав.
Гена сглотнул. Встреча двух самцов на одной территории произошла не в его пользу. Павел выглядел как хозяин тайги, который случайно зашел в городскую квартиру, а Гена — как домашний хомяк, которого выпустили в лес.
— А... я вот... эклеры принес, — пролепетал Гена, теряя свой обычный апломб. — К чаю. Думал, помочь надо.
— Помогли уже, — сказал Павел. — И сифон сделали, и полку в ванной прибили, которая у Иры полгода качалась.
Гена покраснел. Про полку он знал. Ирина просила его прибить её еще в мае. Но тогда у Гены была аллергия на тополиный пух.
— Это... хорошо. Это правильно, — засуетился сосед. — Ну, раз у вас тут гости... Я тогда пойду. Матч скоро. «Зенит» играет. Нельзя пропускать.
— Иди, Гена, — сказала Ирина мягко, но в голосе звенела сталь. — Иди. Не пропусти. Это важно. Важнее, чем сифон. А то шоколадку по акции купил и считаешь, что я тебе теперь должна? - выставила ухажера Ирина...
Гена сунул пакетик с эклерами Ирине в руки («ну не обратно же нести»), буркнул «счастливо» и ретировался. Было слышно, как быстро он топает по лестнице, спеша в свою безопасную нору.
Вечером они сидели на диване. За окном снова лило, но теперь это был уютный дождь. Такой, под который хорошо пить чай и молчать вдвоем.
Павел уже клевал носом — бессонная ночь давала о себе знать.
— Паш, — тихо спросила Ирина, гладя его по жестким, коротко стриженым волосам. — Скажи честно. Тебе не лень?
— М? — он приоткрыл один глаз.
— Ну вот это всё. Электрички, тамбуры, рюкзак этот тяжеленный. Тратить выходные на дорогу...
Павел хмыкнул. Сел ровнее, взял Ирину за руку. Ладонь у него была теплая и огромная, в ней рука Ирины терялась, как детская.
— Ир, я тебе так скажу. У меня в Сортавале сосед есть. Дед Митяй. Ему восемьдесят. У него бабка парализованная уже пять лет лежит. Он её каждый день на коляске к озеру возит. Три километра. В горку. Я его спрашиваю: «Митяй, тяжело же?». А он отвечает: «Тяжело, Паша, это когда гроб несешь. А когда живого человека везешь, который тебе улыбается, — это не тяжело. Это жизнь».
Он помолчал и добавил:
— Гена этот — мужик, может, и неплохой. Но он калькулятор. Он считает: выгодно — не выгодно. Потрачу калорию — не потрачу. А я не считаю. Я просто знаю, что если я к тебе не приеду, я тут, может, сэкономлю силы. Но зачем мне эти силы, если я буду там, а ты тут?
Ирина молчала. Ей вдруг стало стыдно за свои мысли про «логистику» и «кастинг». Оказалось, что любовь — это не когда удобно. Любовь — это когда человеку не в лом.
— Ты спи, — сказала она, поправляя плед. — Завтра выспишься, я блинов напеку. С твоей рыбой.
— С рыбой — это хорошо, — пробормотал Павел, закрывая глаза. — А в следующие выходные я на машине приеду. Шкаф привезу. Я начал делать. Из ясеня. Тебе понравится. Старый твой ДСП-шный выкинем к чертям...
Через минуту он уже ровно, глубоко дышал.
Ирина Сергеевна подошла к окну. В доме напротив горел свет. Гена, наверное, доедал свой ужин и смотрел футбол, довольный тем, что сберег ресурсы и не намочил ноги.
Ирина задернула шторы. Ей было абсолютно всё равно, что там делает Гена. У неё на кухне не капал кран, в холодильнике лежал сиг, а на диване спал мужчина, для которого двести семьдесят километров — это не расстояние, а просто путь домой.
А эклеры она завтра на работу возьмет. Девчонкам к чаю. Не пропадать же добру, раз уж оно само пришло...