Тамара Ильинична считала себя женщиной демократичной. Она терпела музыку внука (какой-то «рэп про подъезды»), терпела бороду зятя (похожую на мочалку, которой мыли пол в казарме) и даже терпела тот факт, что её дочь Леночка не умеет квасить капусту.
Но терпеть сватов, семейство Бурмистровых, на одной даче было испытанием, достойным библейского Иова.
Дача была «родовым гнездом». Шесть соток под Клином, полученные ещё покойным мужем Тамары от НИИ «Тяжмаш». И вот этим летом, в целях экономии бюджета и «укрепления семейных связей», было решено вывезти туда всех: Тамару Ильиничну, Леночку с мужем Вадиком, внука Тёму и… родителей Вадика — Николая Ивановича и Надежду Степановну.
Николай Иванович был мужчиной хозяйственным, но шумным. Он разговаривал так, словно перекрикивал работающий трактор, даже когда просил передать сахар. Надежда Степановна была женщиной необъятной доброты и таких же необъятных габаритов, чья жизненная философия сводилась к фразе: «Да что ж вы худые-то такие, глисты, поди?».
Конфликт цивилизаций начался в первую же субботу.
Тамара Ильинична вышла на крыльцо с чашечкой кофе и томиком Чехова. Она планировала интеллигентно посидеть в плетёном кресле под яблоней, наслаждаясь тишиной.
Вместо тишины на участке царил Николай Иванович. Он стоял посреди газона (который Тамара лелеяла три года, выстригая маникюрными ножницами одуванчики) и с грохотом вбивал в землю какие-то ржавые трубы.
— Коля! — крикнула Надежда Степановна с веранды, нарезая колбасу толщиной с кирпич. — Правее бери! Там солнце лучше!
Тамара Ильинична поперхнулась кофе.
— Доброе утро, — сказала она ледяным тоном, спускаясь с крыльца. — Николай Иванович, простите, а что происходит с моим английским газоном? Это инсталляция современного искусства?
Сват выпрямился, утирая пот кепкой.
— Какого искусства, Тамара? Теплицу ставим! Огурцы перерастают в рассаде, жалко же!
— Теплицу? — Тамара почувствовала, как давление делает скачок к отметке «вызывайте скорую». — Здесь? Посреди зоны отдыха?
— А где ж ещё? — удивился Николай. — Там у забора тень от вашей яблони. Огурцу свет нужен. Огурец — он как человек, к солнцу тянется.
— Яблоня, между прочим, «Антоновка», её мой папа сажал в семьдесят втором! — Тамара прижала томик Чехова к груди, как щит. — И я не позволю превращать зону релаксации в колхоз «Красный лапоть»!
Надежда Степановна вышла на крыльцо, жуя бутерброд.
— Тамарочка, ну что ты кипятишься? Зона релаксации — это хорошо, но зимой ты этот газон есть не будешь. А огурчики соленые, с чесночком... Вадик их страсть как любит.
Удар был ниже пояса. Вадик, зять, действительно любил пожрать.
— Лена! — позвала Тамара дочь, как полководец вызывает резервный полк.
Леночка вышла заспанная, в пижаме с котиками.
— Мам, ну чего вы орете? Девять утра.
— Они ставят парник на моем газоне!
— Мам, ну пусть ставят. Тебе жалко? Они же стараются.
Предательство родной крови ранило больнее всего. Тамара Ильинична поняла: это война. Партизанская.
Неделя прошла в холодном противостоянии.
Участок разделили невидимой демаркационной линией. Слева — царство Тамары Ильиничны: цветы, гамак, альпийская горка. Справа — империя Бурмистровых: грядки, парник (который они всё-таки воткнули, но чуть сбоку, пожертвовав кустом жасмина), бочки с навозом.
Запах навоза, который Николай Иванович любовно называл «ароматом плодородия», периодически накрывал зону релаксации. Тамара демонстративно зажигала ароматические палочки с сандалом, отчего на даче начинало пахнуть как в буддийском храме, который захватили свиноводы.
Но главный бой развернулся за кабачки.
Надежда Степановна сажала всё. Если бы можно было посадить табуретку и вырастить мебельный гарнитур, она бы это сделала. Кабачков она высадила тридцать кустов.
— Куда нам столько? — ужасалась Тамара. — Это же промышленный масштаб! Мы не съедим столько, даже если будем питаться только ими до второго пришествия!
— Ничего, — отмахивалась Надежда. — Лишнее соседям раздадим. Или икру закрутим.
К июлю кабачки пошли в атаку. Они росли с пугающей скоростью, как чужие в одноименном фильме. Каждое утро на крыльце материализовывались новые гиганты — белесые, толстые, похожие на снаряды.
— Тамара, возьми кабачок, пожарь, — предлагала Надежда.
— Спасибо, я не хочу.
— Ну возьми, пропадают же!
Тамара Ильинична держалась. Она принципиально покупала цукини в магазине — маленькие, тёмно-зелёные, дорогие. Это был её личный протест против аграрной экспансии.
Но однажды вечером, когда Тамара читала в гамаке, она увидела страшное.
Николай Иванович крался вдоль забора к её альпийской горке. В руках он держал лопату.
— Николай Иванович! — гаркнула Тамара так, что с яблони упало незрелое яблоко. — Стоять! Руки вверх! Вы что удумали?
Сват вздрогнул и виновато улыбнулся.
— Да я тут, Тамара... Смотрю, камни у тебя лежат без дела. Красивые. Думал пару штук взять, грядку с морковкой обложить. Для эстетики.
— Камни?! — Тамара слезла с гамака. — Это не просто камни! Это доломит! Я его из Карелии в багажнике везла! Это ландшафтный дизайн!
— Ну какой дизайн? Лежат и лежат. А морковке окантовка нужна.
Тамара поняла: надо действовать решительно.
В следующие выходные Тамара Ильинична привезла на дачу «оружие возмездия».
Это был старый, советский, чугунный рукомойник, который она нашла в сарае. И краска. Ярко-розовая и салатовая.
Пока сваты уехали на рынок за очередной партией удобрений (читай: навоза), Тамара преобразила парник.
Она не стала его ломать. Нет, это было бы вандализмом. Она его украсила.
На плёнке парника появились весёлые розовые поросята, бабочки и надпись аршинными буквами: «ВИЛЛА "ОГУРЕЦ"». А на входе в огород она повесила табличку: «Внимание! Зона повышенной урожайности. Вход без бахил запрещён».
Когда "Нива" сватов въехала в ворота, Николай Иванович заглушил мотор и долго смотрел на своё детище.
— Это... чего? — спросил он тихо.
— Это декор, — невинно хлопая глазами, ответила Тамара. — Вы же хотели эстетики? Я добавила. Теперь ваш парник гармонирует с моими цветами. Постмодернизм.
Надежда Степановна вдруг расхохоталась. Громко, заливисто, до слёз.
— Ой, не могу! Коля, гляди! "Вилла Огурец"! Ну, Тамарка, ну даёт! А порося-то на тебя похож, Коль! Такой же пятак!
Николай Иванович почесал затылок, хмыкнул, а потом тоже улыбнулся.
— Ну... ярко. Зато птицы пугаться будут. Польза.
Лёд тронулся.
Перемирие закрепили вечером за ужином.
На столе стояли две миски. В одной — изысканный салат «Цезарь» с креветками (от Тамары), в другой — гора жареных кабачков с чесноком и майонезом (от Надежды).
Вадик уплетал кабачки. Внук Тёма, вытащив наушник, неожиданно налёг на «Цезарь».
— Слушай, Том... Тамара, — начал Николай Иванович, наливая себе настойки. — А может, мы это... тую посадим? У бани?
— Тую? — насторожилась Тамара.
— Ну да. Вместо той кучи компоста. Надя говорит, воняет. А туя — она красивая. Вечнозелёная.
Тамара Ильинична посмотрела на свата. В его глазах не было подвоха. Только искреннее желание облагородить быт.
— Туя — это хорошо, — медленно сказала она. — Только западную брать надо, "Смарагд". Она морозы держит. Я знаю питомник хороший.
— Вот и договорились! — обрадовалась Надежда Степановна. — А ты, Тамара, попробуй кабачок-то. Я его в кляре сделала, как ты любишь, чтоб масла поменьше.
Тамара Ильинична вздохнула. Взяла вилку. Подцепила кружочек кабачка.
Было вкусно. Чертовски, по-пролетарски вкусно.
— Нормально, — сказала она сдержанно. — Но соли маловато. Морской бы сюда, крупного помола.
— Да хоть океанской! — махнул рукой Николай. — Завтра купим.
...А в сентябре, когда все разъезжались, Тамара Ильинична сама, своими руками, загружала в багажник машины три огромных кабачка.
— Куда тебе, мам? — удивилась Лена.
— Подругам раздам, — отрезала Тамара. — И вообще, я в интернете рецепт нашла. Брауни из кабачков. Шоколадный пирог. Говорят, диетический. Надо же куда-то урожай девать, не выбрасывать же добро.
Николай Иванович, увязывая на крыше «Нивы» остатки труб, подмигнул ей:
— На следующий год, Тамара, баклажаны посадим. Синенькие. Они к твоему клематису по цвету подходят идеально.
И Тамара Ильинична, подумав секунду, кивнула:
— Посадим. Только чур, грядка — не ближе двух метров от беседки. И табличку я сама нарисую. «Баклажановый Рай».
— Договорились, — сказал сват.
Дача стояла тихая, умытая осенним дождём. Английский газон слегка зарос, парник с розовыми поросятами сиял на солнце, а туя у бани уже прижилась. Эклектика, как говорила Тамара Ильинична. Или, как говорил Николай Иванович, — «по-людски получилось»...